Воспоминания Елены Васильевны Робинсон, в замужестве Белковой

Воспоминания Елены Васильевны Робинсон, в замужестве Белковой


      Сегодня, когда годы перешли за 80, я часто вспоминаю прошлое. Мои родители познакомились в Москве, в Большом театре, где отец был со своими друзьями Никшичами. Отец, Василий Николаевич Робинсон (1886-1967), начал работать с Иваном Ипполитовичем Никшичем в Геологическом комитете в Петербурге, куда приехал из Екатеринодара в 1911 году. Черногорец Никшич, всего на семь лет старше отца, был женат на Марии Семеновне Веселовской, они и познакомили молодого коллегу с ее двоюродной сестрой, Ларисой Ивановной Генсиоровской (1897-1983), которая и стала моей мамой.      

Фамилия Робинсон по воспоминаниям, или, скорее по легендам, рассказанным предками, якобы происходила из шотландцев, но в 2016 году мой близкий родственник Алексей Гриневский (1976 г.р.), живущий ныне в Стокгольме, нашел в Эстонии документы, о историческом происхождении Александра Вильгельма Робинсона, родившегося в 1815 году. Отец его, Петер Робинсон, оказался по происхождению эстонцем, и как многие эстонские крестьяне еще фамилии не имел. Фамилию ему присвоил его господин, крупный остзейский помещик. Женившись на богатой остзейской немке Джулии  Ульрих он становится лицом значительным.

Братья Александр Вильгельм и Николай Фридрих Робинсоны, его сыновья, получили возможность поехать учиться в университеты. Николай Фридрих уехал в Москву, а Александр-Вильгельм приехал в Петербург по окончании Дерптского университета, и стал провизором, членом Фармацевтического общества, также занимался фотографией. В 1850 г. он женился на шведке Генриэтте-Марии Лагерквист. Их старшего сына Александра-Адольфа крестили в лютеранской церкви св. Анны. В 1852 году родители с сыном уехали в Харьков, где Александр Вильгельм начал преподавать в Харьковском университете. Когда у них уже было пять мальчиков, среди которых мой дед, Николай Александрович Робинсон, от родов умирает мать Генриетта. А вскоре, не опомнившись от удара. он теряет работу в университете. Несчастный отец покончил жизнь самоубийством, отравившись в своей лаборатории. Пятерых сирот родственники разобрали по разным городам. Дед, Николай Александрович остался в Харькове, и тоже стал провизором.

                                

  фото 1 Н.А.Робинсон.jpg   Николай Александрович Робинсон (мой дедушка)



Харьков стал родиной многих моих родственников, начиная с прапрадеда Якова Петровича Данилевского, купившего здесь фотолабораторию.  Он много ездил по разным местам, был популярным фотографом в годы Крымской войны, где прославился своими фотопортретами. Ретушером в его лаборатории еще совсем мальчиком стал знаменитый в будущем художник И. Н. Крамской. Я.П. Данилевский заметив его талант, рекомендовал его в Академию художеств Петербурга.       

У Данилевского было семь детей, одним из них – Василий Данилевский, академик медицины, физиолог, Александр Яковлевич – будущий директор Военно-медицинской академии, создатель науки биохимии; Константин Яковлевич – профессор медик и изобретатель летательного аппарата. Из дочерей – пианистка Антонина Яковлевна, в замужестве Данилевская-Александрович, жена любимого ученика П.И. Чайковского, создателя Харьковской консерватории.




фото 2 академик ВАСИЛИЙ ДАНИЛЕВСКИЙ 1892.jpeg     фото 3 Елизаветаяк данилевская прабабушка.jpg
                                                                  Василий Яковлевич Данилевский и Елизавета Яковлевна Данилевская-Гамбургер (прабабушка)

И, наконец, моя прабабушка – Елизавета Яковлевна Данилевская-Гамбургер, жена провизора и владельца «вольных» аптек в Екатеринодаре Фердинанда (в крещении Федора). Их первенцем был Евгений Фёдорович Гамбургер (1861-1911). который впоследствии продолжил аптекарскую деятельность отца в Екатеринодаре. Его супругой была профессор библиотековед Л.Б.Хавкина—создатель библиотечных сводных каталогов.

В 1863 г. родилась моя бабушка, Надежда Федоровна Гамбургер.  Мне шел шестой год, когда в 1941 году она ушла из жизни.    В 1865 году семейство Гамбургеров обосновывается в Екатеринодаре. Здесь в 1866 году родилась Мария Фёдоровна (будущая начальница 2й женской гимназии Екатеринодара).


                               фото 4 Н.Ф.Гамбургер бабушка.jpg                                                            фото 5МФ бабушкина сестра.jpg                                   
Надежда Федоровна Гамбургер-Робинсон (бабушка) и Мария Федоровна Гамбургер-Робинсон

 Почти все знакомства в нашем роду шли, в основном, по медицинской линии. Так, сёстры Гамбургер (Надежда и Мария) знакомятся с братьями   Робинсонами, Николай – провизор, Георгий- дантист. Бабушка выходит замуж за Николая в 1883 году. Несколькими годами позже происходит бракосочетание Марии и Георгия. По закону такое близкое родство считается препятствием к заключению брака, поэтому молодым пришлось отправляться в С. Петербург в Синод испросить разрешения на церковное благословение их брачных союзов.  Семья Робинсонов-старших  обосновалась в Екатеринодаре, где в окрестных станицах были очень нужны аптеки. Позже с ними воссоединилась семья младших Робинсонов. У Николая Ал. и Надежды Фед. было трое детей., у Георгия Ал.  и Марии Фед. – четверо. У бабушки и дедушки в 1884 г. родилась Елизавета Николаевна, в замужестве  Широкогорова, Василий Николаевич (мой отец), названный в честь дяди Василия Яковлевича Данилевского (р. 1886), Мария (р.1888). В 1899 г. дедушка умер от брюшного тифа в 46 лет, и бабушке пришлось поднимать семью.  Но Мария Федоровна и Георгий Александрович всячески поддерживали молодую вдову, а Георгий Александрович обучил бабушку зубному делу, в котором так нуждалась Кубань.  К великому горю всей семьи Робинсонов он скончался в 1911 году.

                                                                                                                                                                                     фото 6.jpg
                                                                                                                                                                                               

    Семья Робинсон (но без дедушки)


По окончании реального училища Екатеринодара, отец с сестрой Елизаветой и её мужем Сергеем Михайловичем Широкогоровым уезжают в Петербург. Мужчины поступают в Университет на физико-математический факультет. Здесь в годы обучения Сергей Михайлович Широкогоров работал в музее Кунскамеры с её директором В.В. Радловым, а Василий Николаевич в геологическом музее Геологического комитета у академика Б.Н. Чернышова . В настоящее время над трудами С.М. Широкогорова -выдающегося учёного этнографа, антрополога, лингвиста - работают учёные Кунскамеры СПБ и Абердина (Великобритания).

фото 7 В.Робинсон.jpeg         Василий Николаевич Робинсон-мой отец

фото 8 широкогоровы молодые.jpg

 


 

                                                                                  

                                                                                                                                                                                                         Моя тётя Елизавета с мужем С. М. Широкогоровым   

 

Родителями моей мамы были Иван Тарасович Генсиоровский 1869 г. и Варвара Иакимовна Кавушинская 1873 г. Иван Тарасович выходец из Киевской губернии. По рассказам бабушки, его отец Тарас Генсиоровский имел завод по изготовлению колбасных изделий. У него было 8 детей, из которых я застала только Татьяну Тарасовну Генсиоровскую, в замужестве Веселовскую (о ней далее).

В 1893 году дедушка и бабушка сочетались законным браком. Отец бабушки Иаким Кавушинский был одарённым человеком; будучи священником он занимался росписями церквей, преподавал рисование в гимназии, играл на скрипке В три года Варвара Иакимовна, испытала всю горечь сиротства, отец упал со стропил, расписывая церковь, мать, Елизавета Тимофеевна, умерла вслед за мужем Бабушка осталась с двумя старшими братьями Евгением и Гервасием, которые пройдя семинарию, стали священниками. По словам бабушки братья были очень суровы, а с ней особенно - «только труд и молитва сотворят человека», - наставляли они младшую сестру. Евгений Иакимович в селе Кантакузовке владел хутором, в котором создал большое фермерское хозяйство, а у Гервасия жизнь протекала в городе Балта, в уютном доме с таксой, белым роялем, на котором играла его супруга Евгения. Её 85 лет я застала в Киеве вскоре после Второй мировой войны.


фото 9 Шпиков.jpg

Шпиков-замок построен в 1760 г.

 


В замечательном живописном местечке Подольской губернии-Шпикове родилась моя мама. Известно, что это благословенное имение вместе с замком приобрёл польский воевода Мартин Леонард Свейковский в 1767 году. Здесь он построил униатскую церковь Бабушка описывала великолепие природы Шпикова, извилистую речку, отражавшую её красоту, барочную архитектуру замка с портретами воевод и князей, особенно Потоцких и Свейковских. Повсюду слышалась польская и еврейская речь. Да и неудивительно-это была Польша, которая только в 1939 году по пакту Молотова Рибентропа перешла Украине В те годы ещё жива была Елизавета Давыдовна-мать Ивана Тарасовича, которая говорила на родном польском языке.

В 1899 году мои бабушка и дедушка, чтобы дать хорошее образование дочерям, уезжают в С Петербург, а затем в Москву.


фото 10 семья Генсиоровск 2.jpeg
Семья Генсиоровских


В Москве бабушка и дедушка счастливо прожили лишь 14 лет. В 1914 году, перед 1 ой мировой войной, сраженный диабетом ушёл из жизни дедушка 42 х лет. Его братья- офицеры царской армии, стали участниками этой войны, отдав свои жизни за царя и Отечество. Мама, по зову сердца, в войну работала сестрой милосердия в военных госпиталях. После войны она закончила чертежно-архитектурные курсы. Работая с отцом в геологической отрасли, мама освоила многие профессии: чертёжника, картографа, минералога. Рассказывают, когда мой отец впервые увидел в театре маму, она была в фиолетовом платье, а этим цветом обозначен на геологических картах «триас» – период мезозойской эры. которым он тогда занимался. Это, как он шутя говорил, был главный стимул к женитьбе. В 1930 году на свет появился мой брат Юрий, который прожил не полных 2 года, а в 1933 родилась дочь Алла, которая тоже ушла из жизни в 1937 году 3 х лет.

  фото 11 мама с юрочкой.jpeg          фото 12 алочка.jpeg
Мама с Юрочкой и Аллочка


Я родилась в Москве, в знаменитом роддоме Грауэрмана 8 ноября 1935 года. Через несколько дней меня привезли на не менее знаменитую улицу – Спиридоньевскую, д. 9 кв. 14. Пожилые люди – отец 50-ти лет, мать – 37, бабушка Варя – 60 лет, две тетушки – 36 и 40 лет – пребывали в радости… А соседка, увидев меня, сказала: «Эта будет жить!» В 1932 году, не дожив до двух лет, умер мой брат Юрочка.

В 1917 году, когда произошла смена власти, все мои родные, воспитавшие меня, были уже в зрелом возрасте (отцу – 31 год, бабушке по маме 41 год). Восприняв моральные устои и культуру XIX века, они продолжали их исповедовать и в новую эпоху, что наложило отпечаток и на мою жизнь. В 1935 году, когда я появилась на свет, Советской стране исполнилось 18 лет. Праздники совпали с моим днем рожденья. Родные видели в этом предзнаменование моего светлого будущего. фото 1 автор.jpg

Все мои родные, с кем мне предстояло жить, родились и воспитывались в царское время: бабушка при Александре II, папа и его сестры при Александре III, а мама и тетушки – в конце XIX века при Николае II. Все они были разные, индивидуальные, но тональность одна – XIX век, век Закона Божьего и Монархии, построенный на нем, окрасил их своими тонами и полутонами, особенностями, привычками, моралью и нравственностью, характерной для того времени. Их мир для меня – это тот источник, из которого я напилась на всю последующую жизнь. Источник, давший мне основу, устойчивый, здоровый корень, и никакие влияния, давление идеологии, не дали резкого изгиба, крена в ту или иную сторону. Росток набирал силу и рос вверх своим ходом.

В нашей коммунальной квартире № 14 дома 9 помимо нас жили две семьи: одинокая Прасковья и семейство Лариных – 4 человека, ютившихся в десятиметровой комнате. К моменту моего рождения, кроме бабушки Варвары Иакимовны Генсиоровской (вдовы Ивана Тарасовича Генсиоровского), тетушек и мамы жила моя сестричка Алочка. Ей было почти три года. Это были короткие мгновения в моей бессознательной жизни, которые я провела с родной сестрой. Этим мгновениям я всю жизнь придавала огромное значение.

Папа редко бывал с нами: его геологическая деятельность была тесно связана с полевыми работами на Кавказе, а зимой – с обработкой материалов в Геолкоме Ленинграда. С мамой они были в постоянной переписке. Сохранилось одно письмо мамы к отцу в начале 1936 года. Вот, что она ему писала: «Ты и не представляешь, как приходится ежедневно уставать, спешить и, в конце концов, не досыпать. Я уже успела похудеть. Утром, если малышка спит, я иду гулять с Алочкой; если нет – то мама с Алочкой, а я дома по хозяйству. Потом еще я должна хоть полчаса Неличку вынести. Там кормежка, пеленки и пр. Рано не ляжешь спать, а ночью не всегда выспишься. Утром кормить приходится в 5 – 6 часов. Эти две сестрички тебе здорово мешали бы заниматься. Алочку никак нельзя с маленькой оставлять – так и смотрит, чтобы ее потрогать… Алочка скучает без тебя, зовет в Ленинград, говорит, что там папа, санки…» Связь с Алочкой присутствовала во мне радостью и тоской одновременно. Я радовалась, что какое-то время жила с сестрой, что была не одна – нас было две сестры на земле; и тяжесть несения земных страданий мы делили поровну.

Очень мне запомнился на Спиридоньевской дом со львом или Леночкин дом. Лев внушал дому какую-то неприступность, придавал ему значительность и значимость. Да и хозяева, жившие в нем, были под стать своему дому. Афанасьев – крупный геолог, был связан с папой не только одной профессией. Их знакомство восходит еще к Екатеринодару, где они вместе учились и работали. А жена Афанасьева – яркая армянка со жгучими глазами – тоже была воспитанницей Екатеринодарской гимназии, начальницей которой была сестра моей бабушки по отцу – Мария Федоровна Робинсон.

Бабушка В. А. Генсиоровская с распростертыми руками, сверкая улыбкой узких глаз, со словами: «Голубчик мой, давай почитаем Гоголя…» Ее искренний заразительный смех пробуждал меня. Не помню ни одного не только грубого слова, но и резкого. Она никогда не повышала голоса; за домашней работой – шитьем, стряпней – всегда пела. Выросшая в церковной среде, потеряв родителей в раннем детстве, она много познала тяжелого, и теперь в ее доме уже не было религиозного культа – время и порожденная им боязнь стерли его. Иконы в окладах, молитвенники упрятали в чулан или под подушку Наташи. Но в душе все оставалось по-прежнему: и почитание обряда, и тяготение к церкви, куда по выходным дням она меня водила. Одежда на бабушке была дореволюционная: длинная черная юбка, белая кофточка, парусиновые туфли с ремешком и пуговкой для застежки. Тетушки Лида и Наташа пытались привить мне вкус к чтению. Чтение вслух у них было воспитано с детства.

Летом 1936 года, когда мне было месяцев 8-9, я с бабушкой, мамой и тетушками поехали на дачу на станцию «Правда» (Дорога на Абрамцево – Загорск). Большой деревянный дом в стиле модерн, построенный по проекту архитектора Бадикова, имел три этажа, заканчивающихся небольшой башенкой с петушком. Здесь в летнее время жила моя бабушка по отцу Надежда Федоровна Робинсон с дочерью Мурой, зятем Михаилом Николаевичем Смирновым и их детьми. В 30-е годы Михаил Николаевич, будучи министром экономики, имел возможность построить эту дачу. Он предложил моему отцу войти в пай, но ответ был такой: «Я – геолог! У меня дача – Кавказ!» Таким образом, мы были гостями в этом большом, уютном доме. Отношения между мамиными и папиными родственниками были предельно сдержанными. Бабушка и тетушки Генсиоровские всегда чувствовали некоторое давление со стороны светских, несколько надменных Робинсонов. Впоследствии я улавливала за Генсиоровскими болезненную мнительность по отношению к Робинсонам. Я разуверяла их, считала ошибочным их мнение. Надежда Федоровна, потеряв в 36 лет мужа, в 1932 и в 1937 годах перенесла смерть двух внуков (моих брата и сестры), а в 1939 году на нее свалились сразу две смерти – младшей дочери Муры и зятя Сергея Широкогорова, выдающегося ученого-этнографа, который умер в Пекине на 53 году жизни. По политическим причинам связь со старшей дочерью-вдовой оборвалась.

Довоенное время проходило не только в Москве, но и в Ленинграде – основном месте работы моего отца. Мы жили на Среднем проспекте Васильевского острова, дом 54, кв. 6, и папин Геолком, а позже ВСЕГЕИ, располагался также на Среднем проспекте, 72 б – совсем поблизости от нас, не более 10 минут ходу. Гуляючи, мы с мамой часто встречали папу, и когда добирались до ВСЕГЕИ – ожидали. Интересно было рассматривать это внушительное здание с высокими ступенями к подъезду. Если была плохая погода, заходили в вестибюль – широкий, просторный, где проходили и беседовали друг с другом ученые мужи с сосредоточенными, самоуглубленными лицами, как мне казалось. Мама указывала мне на лица геологических светил, и я запечатлевала их с благоговением: Касин, Эдельштейн, Наливкин, Верещагин и многие другие.

всегеи.jpg

Геолком, позже ВСЕГЕИ


Мы занимали две узкие комнаты площадью 30 квадратных метров в коммунальной квартире. В окна никогда не заглядывало солнце, постоянно слышался грохот трамваев, на окнах оседало много пыли, не хватало света. Отец был очень скромным и нетребовательным человеком, потребности в материальном комфорте были ограничены. У него был небольшой чемодан с нижним бельем и туалетными принадлежностями, а на полках книги путешествий и геологическая литература. В письменном столе лежало все  фото 13 Средний 54 кв. 6.jpgнеобходимое для его работы, в том числе тушь для картографических работ, английские наборы карандашей для тонирования карт и многое, что было мне неизвестно, – заперто на ключ.  (Фото: Васильевский остров. Средний 54 кв.6. Я показываю этот дом)



Сквозь какую-то завесу я припоминаю наших соседей по квартире – Агалиных: Георгия Петровича – инженера-геолога, его жену Марию Самойловну, дочку Валю – на четыре года меня постарше, и няню Дуню. Мы жили с ними дружно и плотно общались. Мама всячески добивалась моего общения со сверстниками, поэтому у нас или у Агалиных собирались дети геологов. Мы играли сами или под руководством старших: Валя Агалина, Гора Нехорошев, Золушка Успенская, Белочка Варданянц и я – Аленушка. Сохранилось письмо Успенской, в котором она вспоминает эти довоенные встречи детей: «Я была невероятно тронута Вашим письмом и очаровательной карточкой Аленушки. Какая она стала хорошенькая, а милой всегда была! Как выросла эта малютка со сказочным именем. Помните Вы день именин Надежды Сергеевны и собрание девочек с русскими сказочными именами?»

фото 15 дети у агалиных.jpg







  Общение со сверстниками в комнате Агалиных


Папа был членом Дома ученых. Для детей ученых работали различные кружки, выступали известные музыканты, артисты театра и цирка. Мама записала меня в театральный кружок и на занятия ритмикой. В кружке я была самая маленькая, самая дикая и стеснительная. Разучивали в костюмах и лицах «Мойдодыр» К. Чуковского. Мне дали роль пирожка. А мальчик постарше был «бутербродом». Мама сшила мне великолепный костюм: на передничке сияла ярко оранжевая аппликация в виде аппетитного пирожка. Я должна была радостно выскочить и громко сказать: «Ну-ка, съешь меня, дружок!» Выбежал сначала «бутерброд»: «А за ним и бутерброд, прибежал и прямо в рот». Далее, сказал автор, мой выход… Но я стою… Меня подтолкнули на сцену. Я онемела… передо мной целый зал людей, и все смотрят на меня… Я в шоке. Наконец вышла преподавательница и вместо меня произнесла мою реплику: «Ну-ка, съешь меня, дружок!» Как-то в Доме ученых выступали артисты цирка – клоуны. Ужас охватил меня, когда я увидела эти раскрашенные красные щеки, эти длинные рукава и колпаки. Я заплакала и бросилась бежать из зала… Еле меня поймали. С тех пор я уже никогда не ходила на клоунов. У Георгия Петровича Агалина была дача на станции Мга. Мы ездили туда вчетвером: няня Дуня с Валей и я с мамой. Дачные вылазки 1940 года были для меня продолжением соприкосновения с Природой. Все было как в Подмосковье, но чего-то не хватало. Впоследствии бабушка сказала на это: «Небо слишком бледное, серое и скучное».

фото 16 на подвесном мостике МГА.jpg
Станция Мга. Мама, Дуня, я и Валя


Всякий раз сердце мое билось, когда мама объявляла о поездке в Москву. И вот опять мы с папой едем в Москву в «Красной стреле». В вагоне первого класса уютно, тепло, чисто, на полу красные ковры. С нами в одном купе едет очень приятный старичок с широкими седыми усами и доброй улыбкой. С папой они оживленно о чем-то беседуют, о чем-то спорят, потом соглашаются, улыбаются. Я слышу любимые папины слова: горы, камни, океаны, моря и много всего непонятного. Когда папа выходит, дедушка рассказывает мне сказку: «Жили-были…» Я тяну его за длинный ус… он смеется. Папа возвращается. Тук-тук колеса. Я не сплю. Меня начинает укачивать, тошнить. Я наклоняюсь – ковер испачкан. Папа бросается вытирать и убирать. А добрый дедушка держит меня на руках, что-то поет и укачивает. Я заснула….  фото 17 Ю.. шокальский--..jpg

Наутро мы уже в Москве. Все родные нас радостно встречали. А папа, улыбаясь, напевал: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…» И тут папа им пояснил: «А вы знаете, кто в поезде нянчил Аленку?» Все обратились в слух. Папа сделал паузу, а потом продолжил: «Внук Анны Петровны Керн, которой А. С. Пушкин посвятил едва ли не самый известный романс… Внук этот академик Ю. Шокальский – основатель науки океанографии».

Впоследствии, когда я была студенткой ЛГУ, проходя по самому длинному университетскому коридору – галерее великих людей и антикварных томов, я вдруг увидела портрет академика Шокальского. Он смотрел на меня так же, как тогда в вагоне, – художник схватил его добрую суть. Я улыбнулась, предавшись воспоминаниям. «Что с тобой?» – спросила удивленная однокурсница. «В четыре года я засыпала на его руках – 1939 году». В 1940-ом году ему было 84, через год он умер. В домашней библиотеке у нас осталась его монография в 540 страниц – Ю. Шокальский «Океанография» – классическая книга о мировом океане, о природе водной оболочки земли.


В Ленинграде с младенческого возраста мне посчастливилось быть рядом с еще одним замечательным ученым, который, как и отец, занимался наукой о земле. Левон Арсенович Варданянц являлся членом-корреспондентом Академии наук, академиком АССР. Его отец – священник армяно-григорианской церкви Екатеринодара, находился в прочной дружбе с моими екатеринодарскими предками. Дружбу Левона Арсеновича и моего отца укрепляла общая профессия и любимое детище – Северный Кавказ, взрастивший их с колыбели. Яркая, но очень тонкая южная красота Левона Арсеновича была с малых лет замечена мною. А необыкновенная ученость, всеохватывающие знания вместе с этой утонченной внешностью подавляли меня.

фото 18 с Белой Л.А..jpeg
Левон Арсенович Варданянц с Белочкой


Супругой Левона Арсеновича была Екатерина Михайловна – дочь городского головы Екатеринодара Михаила Даниловича Скворикова. Екатерина Михайловна под стать своему супругу обладала внутренней силой, была остроумна, готова на всякие каламбуры и смехотворные шутки, отчего окружающие давились от смеха. Мужу во всем угождала, но соблюдала дипломатию по отношению к нему и всякий раз подчеркивала: «Я армянская жена!» Жены геологов – Екатерина Михайловна и моя мать Лариса Ивановна – были ровесницами – 1897 года. Они быстро нашли общий язык, прониклись симпатией друг к другу. Семейная дружба еще больше окрепла, когда у моих родителей появилась я, а вслед за мной, через три месяца и три недели, родилась Белочка. У Екатерины Михайловны не хватало грудного молока, и моя мама прикармливала малышку. Во время нашего пребывания в Ленинграде мы с Белочкой и Екатериной Михайловной много времени проводили вместе: ходили друг к другу в гости, гуляли в Ленинградских скверах, заметных исторических местах.   

Играть с Белой было одно удовольствие. Она была большая выдумщица. Особенно запечатлелся в моей душе ее кукольный дом и живущие в нем куклы. Самой главной в семье кукол была Кити – мама, а все остальные подчинялись ей и выполняли все ее распоряжения. Екатерина Михайловна обшивала этот кукольный мир с большой любовью и профессиональным искусством. Она постоянно дарила и нам с мамой платочки, воротнички, салфетки для стола. Вышивки были мелки, изящны, на них невозможно было найти узелков. Екатерина Михайловна свободно играла с листа на фортепиано, знала несколько языков. Вся эта культура– говорила моя мама, – идет из Екатеринодара.

ФОТО 19 МАМА, ЕМ, Бела и.jpeg

Е. М., мама, я и Белочка на прогулке у Финского залива


Во время кукольной игры Бела брала с кровати отца подушку, вышитую крестиком, и раскладывала на ней детей-кукол. И тогда меня поражала не столько игра, сколько яркая, вышитая крестиком подушка. Подушку вышивал сам профессор. Я представляла Ученого за вышивкой и удивлялась…

У нас с Белой были необычные имена. Кто их выдумал, я не знаю, но в глубине души всегда подозревала Екатерину Михайловну. Белу звали Бреген или Брегенша, а меня Ашухом. Имя Бреген мне казалось выразительным, многозначным, а мое, Ашухом – безликим. Позже, когда мы с Белой немного подросли и познакомились с картинами Брейгеля, мне открылась тайна этого имени. Бела рисовала прекрасно и ее рисунки отдаленно напоминали брейгелевских героев. Это заоблачное сходство побудило Екатерину Михайловну назвать Белу Брегиным. Мое имя осталось без расшифровки.

Ярко запомнившейся нашей игрой были «четыре папиных ноги». Это происходило в нашей квартире на Среднем. Наши папы, Левон Арсенович и Василий Николаевич, сидели за двухметровым письменным столом, перед ними лежали рукописи и цветные географические карты. Они увлеченно, с жаром говорили о геологии. Мы собирали игрушки, кукол, тряпки, и подушки и через четыре ноги ученых мужей, между тумбами письменного стола, затеяли игру. Ноги отцов изображали колонны перед входом в дом. В нашем уютном темном жилище было загадочно и весело. Играя в куклы, копируя окружающий мир, мы одновременно улавливали непонятные слова, доносившиеся сверху, с «первого этажа»: палеозой, мезозой, карбон, юра и многие другие. Их мы, смеясь, повторяли, манипулируя в игре с куклами.

Но вот наступало лето, и мы уезжали в Москву, а Белочку увозили в Геленджик. Для наших отцов начинался полевой сезон – последнее геологическое лето 1940 года.

В марте 1941 года, в Ленинграде мама одевала меня на прогулку, и первый раз в моей жизни я увидела тихие слезы, которые крупными каплями падали на мои руки и одежду. Мое сердце сжалось: «Мама, ты плачешь? Мама, ты плачешь?» И сквозь слезы мама проговорила: «Бабушка, Надежда Федоровна, умерла». Значительно позже, уже вспоминая бабушку, я поняла, что Господь уберег ее от надвигающейся войны, которая началась через три месяца после ее смерти, и трагической кончины ее старшей дочери Елизаветы в Пекине в 1945 году. Весной 1941 года мы опять собирались в Москву...

22 июня Наташа повела меня гулять в Сокольниках, и я увидела, как люди вдруг заспешили к выходу. Дома была только бабушка. Такой я ее никогда не видела: она была взволнована, на глазах проступали слезы. От нее мы узнали, что по радио выступал товарищ Молотов и сообщил о начале войны с Германией. Папа оставался в Ленинграде, билет в Москву купить было невозможно. Так папа оторвался от нас. Мама ездила в комитет по делам отца, хлопотала о его выезде в Москву – все было безуспешно. Все были в ужасном напряжении… 21 июля ночью начались налеты немецких самолетов, а на нашей Спиридоновке загорелись дома. В этот же день мама поехала на Курский вокзал за билетами и купила их на Минводы – Северный Кавказ, где мы жили в эвакуации...

***

…В начале мая 1945 в комнату вбежал радостный Николай Яковлевич Гусев и сообщил о конце войны… У моих родителей тотчас же появилась возможность выехать в Москву, и мы туда двинулись. Тетушки и бабушка нас с нетерпением ждали, и в письме сообщали об отмене затемнения – Москва очистилась от войны… но уже 12 июня 1945 года мы покинули родную Москву и в приподнятом настроении ехали в район папиных геологических работ – на Цейский ледник. …В сохранившихся незатейливых письмах из Ессентуков к бабушке с тетями, я отчитывалась о своих занятиях: 1945 год – я играю гаммы. 29 ноября 1945 года: музыкой занимаюсь три раза в неделю, разучиваю «В лесу родилась елочка». В письме от 27 мая 1946 года я сообщаю об окончании занятий 17 мая, и отчитываюсь о своих успехах в школе: две четверки, остальные пятерки.  фото 20 мы в войну 2.jpg

Мама очень похудела, почернела и казалось высохшей – кожа и кости. Работу коллектора, картографа, чертежника в геологическом управлении она сочетала с яростной борьбой за существование: на нее одну упала тяжесть быта. Папа ранней весной уезжал на весновки в горы, испытывая свои полевые трудности – в 1946 году ему уже было 60 лет. Возвращался он глубокой осенью, бросался помогать – собирал урожай и одновременно вынимал из дальнего ящика свою, отодвинутую смертью детей и войной, диссертацию «Палеозой Большого Кавказа», правил, внося новые мысли, выношенные открытия. А дальше, в начале зимы, он уже ехал в Ленинград, во ВСЕГЕИ, по служебным и личным делам. А личных дел у отца было много: выяснение вопроса относительно работы, предоставление документации к защите докторской диссертации, целы ли наши две комнаты и утварь на Среднем, 54, но главное его книги, – сохранились ли они?

Мама все чаще и чаще подумывала о возвращении в Москву и Ленинград, но душа ее раздваивалась: с одной стороны, мирная жизнь в больших городах понемногу налаживалась, и переживать трудное послевоенное время вместе с родными и близкими было бы значительно легче. С другой стороны, она боялась сорвать со школы и разминуться с папой, который должен был вернуться сюда к полевому сезону. «Что же делать?»– думала она и советовалась с папой и бабушкой в письмах. Вопрос о переезде решился быстро. Мама взяла в геологическом Управлении командировку в Ленинград во Всесоюзный геологический институт с 14 февраля по 14 марта 1947 года с последующим увольнением.


Возвращение

Мы с мамой прибыли в Ленинград к концу зимы 1947 года. Ленинградские дома были основательно разрушены, натыкались на воронки, стены изрешечены снарядами. Люди также несли на себе печать войны, некоторые на костылях просили милостыню, много было безногих, которые передвигались при помощи самодельных каталок на шарикоподшипниках. Перед несчастными лежала грязная шапка с медяками, иные кричали нечеловеческим голосом. Много увечных, покалеченных ходило по вагонам трамваев с военными песнями, которые пели надрывными голосами или рассказывали о своем сиротстве и страданиях во время войны, протянув к каждому пассажиру руку или банку с мелочью.

Напротив нашего дома 54 по Среднему проспекту Васильевского острова, стоял растрёпанный седой старик в изношенном пальто и играл на скрипке. Скрипка выла, скрипела, издавала какие-то ржавые звуки. Мне было грустно на всё это смотреть. В квартире 6 нас встретила Дуня – няня Агалина, с маленькой двухлетней девочкой Женей. Мама и Дуня делились военными переживаниями, а малышка дичилась нас и пряталась за спиной у няни, постоянно приговаривая: «К бабе… к бабе…».

Я осталась одна в наших узких, тёмных комнатах и первое, что мне бросилось в глаза, висевшие на стенах портреты маленьких детей в рамочках. Это были мои умершие брат и сестра. Мама вошла в комнату, я оттёрла слезы, чтобы она их не заметила, и жизнь, благодаря ей, стала налаживаться. Она всегда несла с собой жизнь, радость, свет. А в квартире её называли «валериановыми каплями».

Мама промыла полы, покрыла их мастикой, затем натёрла, вдев ногу в специальную щётку с ремешком, чтобы удерживать ногу. Пол заблестел, комнаты начали оживать. Появились красивые скатерти, вышитые салфеточки и цветы. Когда одни цветы увядали, появлялись другие. Откуда-то выплыли мои старые игрушки: деревянные пирамидки, пупсик из целлулоида, домики из тонированной глины...

Жильцы квартиры №6

В коммунальной квартире №6 было 5 комнат. В первой от входной двери, в 12-метровой комнате жила одинокая старушка Улитина. Во время войны она потеряла мужа и сына, но, несмотря на это, через грусть, которая постоянно присутствовала в её глазах, на нас смотрело очень доброе и ласковое лицо. Во время её болезни мама ухаживала за ней, приносила продукты, готовила. Всякий раз, когда старушка стучалась к нам в дверь, в руках у неё был какой-нибудь сюрприз: старинная шкатулочка, брошка, конфеты. У неё была потребность делать доброе людям. Через год она умерла – она так хотела этого… После её смерти в квартире появился Тимофей, по облику из среды рабочих. Почему-то он совсем не выходил на кухню. Говорили, что Тимофей пил и постоянно спал в своей комнате. Стояла гробовая тишина… потом он пропал.

Следующую комнату (25 кв.м.) занимали две, как мне казалось, очень важные и надменные женщины – бывшая жена и дочь известного астронома, изобретателя телескопа академика Дмитрия Дмитриевича Максутова.  

фото 21 ДД Максутов.jpg

Татьяна Семёновна Максутова отличалась очень властным характером. Её взгляд, брошенный на взрослых и детей, уже о чём-то говорил и, испытавший его, должен был внешне и внутренне подтягиваться. По этой причине, жильцы избрали её квартуполномоченной. Она железно следила за тем, чтобы тушили за собой свет, не оставляли следов пребывания в уборной, столы в кухне должны были быть в образцовом порядке, приказывала гору грязной посуды тотчас помыть и убрать на полки. В ванной нельзя было стирать бельё. Если кто-то там закрылся, она грозным голосом требовала дверь открыть и… ловила с поличным.

Я не получила хорошего воспитания, так как моя жизнь на Кавказе в основном проходила на улице. Дикарство, люде-боязнь – вот мои характерные черты того времени. Дочь Татьяны Семёновны, презрительно глядя на меня, шипела сквозь зубы: «Некультивированное растение». Максутова-старшая взялась за меня. Я научилась здороваться, говорить «с добрым утром и вечером», подавать руку и многое другое. Татьяна Семёновна заставила меня завести блокнот и переписать из её записной книжки «правила хорошего тона».


фото 22 ВЕЖЛИВОСТЬ.jpeg
   фото 22.jpeg
Правила хорошего тона


На приёмах у Максутовых было много известных людей: семья президента Академии наук академика Вавилова – брата невинно отбывавшего срок генетика Вавилова, известная семья Тодаровских. Моя ровесница Ниночка Тодаровская уже тогда подавала большие надежды: она преуспевала в языках, играла на сцене в произведениях Мольера, занималась в балете. Впоследствии Ниночка вышла замуж за американца. Работала на радиостанции «Голос Америки». Хорошо мне запомнилась ещё одна гостья Максутовых – Татьяна Гнедич. Но она появилась значительно позже у Максутовых, году в 1956.                                                 

Максутовы любили мне дарить (лишние) книги из своей библиотеки.

Очень часто эти дамы ставили меня в неловкое положение, заставляя краснеть. Хотя Максутовы и были показательными во всех отношениях, но жильцы нашей квартиры их не любили. Их надменность, взгляд на окружающих свысока – всё это снижало их акции. Кто-то и соседок как-то спросил у Татьяны Семёновны: «А почему Вы разошлись с академиком, ведь Вы же и ему помогали «взять высоту»? На что она ответила: «Дмитрий Дмитриевич мне сказал, что теперь война и никто не знает, что будет завтра – каждый устраивается как может». И ушел из семьи к женщине со стадом кошек. Дмитрий Дмитриевич иногда в отсутствие Татьяны Семёновны навещал свою дочь.

В третьей комнате жил Георгий Петрович Агалин, который родился в 1900 году. Когда-то вся эта квартира принадлежала его семье, и он мальчиком проезжал через анфиладу раскрытых дверей, на велосипеде. Теперь здесь сгруппировались потомки Агалиных, действительного статского советника Николая Осиповича и его супруги Марии Антоновны.

     фото 23 Агалины.jpeg 
Агалины  Николай Осипович, Мария Антоновна. Евгения Михайловна


             

Мать Георгия Петровича, юная красавица Евгения Михайловна была дальней родственницей Агалиных, бережливая и хозяйственная, она исполняла в их доме роль экономки. Когда болезненная Мария Антоновна покинула земную жизнь,Николай Осипович женился на Евгении, она стала дворянской. После смерти Николая Осиповича Евгения Михайловна вышла замуж за инженера разночинца Петра А. Орловского, но для сына мать сохранила дворянскую фамилию Агалин - Орловский не возражал. Орловский П.А. мне запомнился как добрый дедушка из сказки. Он очень любил животных и всегда ходил по квартире с котом. В блокаду в 1943 года он умер.

Г.П. Агалин жил здесь со второй женой Тамарой Алексеевной Лопатиной, двухлетней Женей и няней Дуней. Супруги работали в ГИДЕПЕ горными инженерами.

Входишь, бывало, в их комнату и замираешь. Здесь сохраняется дух дореволюционного Петербурга. На одной стене красовались полотна, -копии великих художников… В углах висели мастерски выполненные портреты Николая Осиповича и Марии Антоновны Агалиных в позолоченных овальных рамах. На шкафу стояла бронзовая фигура Жанны Д’Арк на коне со знаменем. По бокам старинного, в позолоченной раме зеркала возвышались золотые канделябры с ангелами, несущими свет. Все стены комнаты были увешаны более мелкими картинами. Светло-коричневое пианино с бронзовыми подсвечниками при прикосновении издавало божественные звуки. Очень любила я слушать слегка приглушенное звучание музыкальной шкатулки.

В книжном шкафу с цветными стеклами в стиле модерн можно было разглядеть старинные книги в красных переплетах с золотыми обрезами и несколько инкунабул, которые теперь никем не читались. В наше время читали «Счастье» Павленко, «Поднятую целину» Шолохова, «Молодую Гвардию» Фадеева и многое другое. А книги подобные Агалинским считались буржуазными издержками. Запомнились мне мягкие кресла, обитые серебристо-зеленоватым бархатом, на которых мы часто сиживали, слушая рассказы няяни Дуни о прошлом. Дуня, как мы её называли или Душа, Душенька, как называл её хозяин, прислуживала этой семье уже более 40 лет.  фото 25 Дуня с Валей на руках.jpeg

Однако в семье Агалиных произошел разрыв, и получилась такая же история, что и у Максутовых: «Сейчас война – все устраиваются как могут». Свист пуль, бомбежки, разрыв в семье тяжело отразились на Вале – она стала заикаться. Дуня нянчила Валю до самого развода супругов в 1949 году. Первая жена, Мария Самойловна Венецкая не претендовала на няню, и она осталась при Георгии Петровиче, к которому привязалась как преданная собака. Какие бы не были нападки на её хозяев, она отчаянно защищала их, а Женьку очень любила.

К Дуне я была очень привязана, как к своей няне. Приходя из школы, всё ей рассказывала, если бывала в гостях– делилась впечатлениями… Но потом грустила, осознавая вдруг, то Дуня не моя няня. Крупная, но несколько рыхловатая старушка, глаза добрые и вместе с тем строгие, руки нежные и мягкие все в морщинках. Она была настоящая няня, собирательный образ дореволюционных нянь, честных, по собачьи преданных своим господам, любящая и вырастившая всех детей семейства Венецких и Агалиных, начиная с 1903 года. В коммунальной квартире Дуня была замечательным образцом поведения: со всеми сдержанна, в меру приветлива, и даже дипломатична; схваток с жильцами у неё никогда не было, и никто на неё не нападал. Господином Евдокии Васильевой был Георгий Петрович Агалин.

фото 26 Г.Агалин.jpeg

           

Г. П. Агалин был крупный, высокий мужчина, с несколько неправильными чертами лица – близко посаженными голубыми глазами. Женщины считали его красивым, и он напоминал прежнего человека, что-то вроде барина. Я наблюдала его всегда жизнерадостным, веселым, а смеялся он поразительно смешно – на очень тонких высоких нотках. Иногда он был суров, но с теми, с кем не сложились личные отношения – женами или с коммунальщиками на кухне, особенно тогда, когда в квартире появились новые жильцы, которые пылали к такому человеку классовой ненавистью. Жизнь и инженерная работа сделали его предельно аккуратным, хозяйственным, деятельным человеком, как на работе, так и дома. В быту он мог всё починить, залатать, прочистить дымоходы, врезать в двери универсальные замки и многое, многое другое. Походка у Георгия Петрович была не советская, выправка военная, напоминавшая походку актера большой сцены.

  Агалин работал в ЛЕНГИДЕПЕ начальником геологического отдела, ставка 3000 руб. Как инженер-геолог он и руководимый им коллектив изучали места, где можно было строить гидроэлектростанции. Приходилось много ездить, в том числе часто бывать в Москве, где он всегда останавливался у моей бабушки и теток. Ему выделялась Лидина комната со свистящей дверью – моя любимая. С Лидой, Наташей и бабушкой Георгий Петрович великолепно общался, всегда делая много фотоснимков.

Как- то раз я увидела издали Георгия Петровича на Смоленском кладбище. Он с таким усердием ухаживал за могилой предков, что я, не признаваясь к нему, издали наблюдала, как он ловко действовал лопатой, сажал цветы, очищал решетку. Он был совсем один – его лицо было сосредоточенно и внушало уважение – он помнил, он исполнял долг.

Что еще меня поражало в этом человеке – отношение к Дуне, не как к домработнице, а как к члену семьи. Агалин помогал ей во всем: носил продукты, доставал дрова и производил все манипуляции с ними и даже готовил еду. Помню, как он аппетитно жарил на плите рыбу и учил меня: «Смотри, Алёна… Сначала рыбу жарь на сильном огне, а потом переводи на самый маленький». Или бывало, принесет из аптеки рыбий жир и зовет меня: «Алёна, ну-ка иди учиться, как рыбий жир принимать». Он брал ложку рыбьего жира, проглатывал его, а потом пясткой кислой капусты заедал.

Георгий Петрович был большим любителем фотографии. Он часто снимал нас. Да не просто щелкал, а руководил этим действом как режиссёр. Требовал приодеться, сесть за фортепиано, приготовиться к игре, или изобразить потерянность и печать грусти на лице, или наоборот веселость. Очень любил французский язык, на котором говорили его предки. Подойдет бывало ко мне, и просит прочитать отрывок из книги Мало «Без семьи». В то время мы проходили это произведение. Рассказывая о Георгии Петровиче нельзя не затронуть его отношений с второй женой Тамарой Алексеевной, которые мне, девочке 12-13 лет видны были, и я по-своему всё это переживала. В ЛЕНГИДЕП, она была старшим чертёжником и руководила этой группой.

Тамара Алексеевна была очень худая, подвижная женщина с карими, диковатыми глазами. Легкая проседь пробивалась в гладких, зачесанных в пучок, волосах. Голос был резкий, пронзительный. Она хорошо работала, быстро справлялась с домашними делами, прекрасно шила, полностью обшивая себя и дочку. Фасоны и цвета платьев на Женьке в моей памяти до сих пор – а это о чём-то говорит. Задачи по математике, которые мне не давались, она решала с быстротой молнии, удивляя меня. С Агалиным она жила уже 5 лет. Их 25-метровая комната была разделена на две части: справа от входной двери, стоял диван красного бархата, на котором спал Георгий Петрович. Слева у керамической белой печи, загороженное шкафами, помещалось ложе Тамары Алексеевны и Жени. Только стоящий посреди комнаты дубовый стол, освещенный старинным фарфоровым абажуром, был общим. Спальное место для Дуни не могло поместиться в комнате, и она спала в коридоре. В стене, с небольшим углублением стояла кушетка, на которой спала Евдокия Васильевна. Все жильцы проходили мимо нее спящей, мне было за нее больно и обидно и, когда мама и папа уезжали в экспедицию, я приглашала Дуню спать на мамином диване, мы включали радиоточку, укладывались и слушали музыку. В полночь радио прекращало работать. Позже её жизнь скрасит чёрный большой кот по имени «Котя», которого она носила на руках по квартире, и который спал у хорошо натопленной керамической печки.

Коротко пробежав по трем комнатам квартиры №6 и схематично набросав характеристики ее обитателей, я подошла к нашим двум узким и темным комнатам общей площадью 28 кв. м. Когда-то они были частью анфилады. В двух узких 14-метровых комнатах проживали мы – папа, мама и я. С 1924 года начали уплотнять квартиры и Георгий Петрович Агалин предложил моему папе, своему коллеге и учителю занять две комнаты. Агалин очень боялся нежелательных жильцов, а таких после революции было много.

Вслед за Агалинской комнатой шел папин кабинет 14 метров. Огромный двухметровый письменный стол примыкал к окну, а кровать его располагалась за бамбуковой ширмой у входной двери. В кабинете помещались пять книжных стеллажей, заказанных отцом еще в 1924 году, на которых преобладали классики геологической науки: Джеймс Хаттон, Ог, Абих, Э. Зюсс, Ф. Ритгофен, Иностранцев, Мушкетов, Ферсман, В. Обручев и мн. др., энциклопедии разных лет, в том числе Брокгауз и Эфрон, словари и справочники по разным отраслям знаний, прекрасно изданные и иллюстрированные, тома на английском языке о Кавказе и многое другое. Художественной литературы, кроме Пушкина, Лермонтова, воспевающего Кавказ, Гоголя с Литургией, которая позднее была изъята из советских изданий, не было. Папа часами сидел за письменным столом, работая над своими геологическими изысканиями. Меня поражало, как он бережно с благоговением обращался с книгой. Длинные мягкие пальцы отца словно прикасались к живой душе, задумчиво задерживая взгляд на названии книги и её авторе, словно пытаясь заглянуть в его душу… После чего он начинал листать страницы книги сверху. Книги отца сохраняли чистоту внутри и снаружи, так как он переворачивал страницы сверху в тройственном соединении пальцев.

фото 27 Папа Мама Бабушка 1930е.jpeg

Папа. Мама. Бабушка.


В 1947 году отец очень болел – сказалась война, потеря детей, сестер. Ему необходимо было защитить написанную до войны докторскую диссертацию «Палеозой Большого Кавказа». Радикулит терзал его, боль не давала выпрямиться. Но он все-таки, опираясь на палку, в сопровождении мамы отправился на защиту во ВСЕГЕИ. Докторская диссертация прошла блестяще – ни одного чёрного шара. Однако признание, успех не способствовали возвращению на работу во ВСЕГЕИ. В анкете жесткое слово «оккупация» не давала возможности работать в больших городах. Некоторые люди находили лазейки и устраивались на работу, но надо было идти на компромисс с совестью, становится осведомителями – целенаправленно собирать сведения по заданию органов власти. А геология была для этого очень важной отраслью – топографические карты, запасы сырья, где и что залегает и многое другое. Так академик Л. Русаков, занимавшийся Джесказганской медью (цветными металлами) отсидел срок в лагерях по доносу агента. Периодически отец работал по договорам в Северо-Кавказской экспедиции в тех же Ессентуках, где мы находились в оккупации. Итак, папа сидел без постоянной работы, у мамы тоже не было заработка, но я замечала, что папа не бездействовал – и периодически что-то писал, запечатывал в конверты и отправлял по почте. 

Рядом с папиным кабинетом в пятой комнате 14 метров жили мы с мамой: круглый обеденный стол, платяной шкаф с зеркалом, в книжном шкафу размещалась посуда, диван-развалина и моя геологическая раскладушка – вся эта мебель, дореволюционного образца, досталась отцу от дяди Александра Робинсона и от зятя М. Н. Смирнова. В этой комнате мне всегда было хорошо. Мама излучала такое тепло, что моя испуганная большим холодным городом душа, согревалась и наполнялась смыслом. Всё в комнате сияло красотой и радовало меня: цветок в горшке, букетики цветов в изящных вазочках, салфетки, вышитые руками мамы и бабушки. А у моей раскладушки стоял столик с изогнутыми ножками, на котором, излучая электрический свет, красовалась скульптурная композиция Дианы-охотницы с её всегдашним оленем. 

фото 28  Дианв.jpg

Мама обладала прекрасным художественным вкусом и была бы неплохой художницей, если бы не смерть отца, Ивана Тарасовича, Первая мировая война, начертавшая ей путь в сестры милосердия. Будучи с моим отцом в геологических экспедициях, она много делала зарисовок из геологической полевой жизни, рисовала горы, альпийские луга, палаточную жизнь. С 1932 года по 1945 год, смерти детей, война, она прошла через адово горнило, но тяжелая жизнь не убила в ней внутренний и внешней красоты, и я не удивляюсь – с ней был такой замечательный человек, как мой отец.

Находясь рядом с мамой, я чувствовала себя недостойной её. А порой даже удивлялась, что у таких благородных родителей мог появиться такой ребенок – ну что-то вроде «крошки Цахеса». Самоуничижение постоянно меня мучило, и я предавалась глубоким размышлениям, в результате которых пришла к такому выводу: мама слепок той эпохи, которая ушла 30 лет назад, а я, вот уже 12 лет являюсь продуктом советского времени. Так фотографии людей царского времени и современные советские резко отличаются друг от друга, этим ярко подчёркивая, какой генотип мы потеряли.


Кухня

В 20-ти метровой кухне, с окнами во двор-колодец, собирались все хозяйки с последними новостями, рассказами о своей семье, работе, школе, болезнях. И каждый знал о другом всё… Ванную комнату выделили, отделив от кухни временной стеной, в которой стояла медная, очень глубокая ванна, покрытая от времени зелёным налётом. Ею не пользовались.

Жизнь в коммунальной квартире шла со всеми трудностями взаимоотношений, часто непониманием друг друга, но и с некоторыми радостными моментами: кто-то угощал пирожком, вкусным куском рыбы, рецептами или делился своим жизненным опытом.

Пробежав по всем комнатам коммунальной квартиры и познакомившись со всеми её обитателями, мы попадали, наконец, в кухню, столь важную для поддержания жизни каждого из нас. Кухня – глава всех комнат, пустовавшая и разбитая в годы войны, вновь воскресла, чтобы накормленные люди, в душе, скрывавшие веру в Бога (по установкам советской власти) могли безмолвно произнести Благодарственную молитву, которую ежедневно произносили 30 лет назад: «Благодарим Тя, Христе Боже наш яко насытил еси нас земных Твоих благ».

Посреди кухни стояла большая кирпичная плита, отапливаемая дровами. В 1947-1948 гг. жильцы готовили на ней сразу все блюда – печь была заставлена чайниками, кастрюлями, латками, сковородками и пр. Спешили сразу сготовить побольше, так как с дровами было очень трудно. Ордер на дрова был ограничен, 2-3 кубометра. Нанимали возчиков, пильщиков. Наколотые дрова носили в подвал, а там укладывали в специальные клетки. Дрова быстро расходовались, лес редел… изобрели прессованные бруски из торфа и ими тоже топили. Проезжая по Октябрьской железной дороге можно было заметить станцию «Торфяное», где велась добыча торфа. Газа в те годы у нас не было. Первым домом, в котором появился газ в 1946 был дом на Рузовской, 17. Потом газифицировали Звенигородскую, Загородный и прилегающие к ним улицы. И всё это потому, что на Обводном канале был Коксогазовый завод.

Постепенно дрова кончались и наготове стояли примуса и керосинки. Мама бегала от примуса к керосинке, разжигая их с огромным трудом, но и с керосином были перебои. А когда его привозили, выстраивались огромные очереди людей с керосиновыми бидонами. Моей обязанностью было ходить в керосиновую лавку в подвал на Среднем проспекте, рядом с домом.

Семилетняя школа №3

Оформление в школу произошло в конце февраля 1947 года. Поблизости от нас, на 13-й линии, находилась школа №12 с изучением английского языка. Но так как начатки французского языка я получила от мамы, надо было подобрать и соответствующую школу. Такая школа находилась на Большом пр. Васильевского острова, около пожарной каланчи. Место красивое, вокруг школы каштаны, кустарник, даже зимой было здесь комфортно.

В школе № 3 нас встретила заведующая учебной частью Антонина Петровна Постникова. Как только она взглянула на меня – я провалилась сквозь землю. «Откуда девочка?» – строго спросила она маму. «Из Ессентуков, вот табель успеваемости за 3-й класс» – ответила мама. «А она из глубокой провинции, да еще с Кавказа. Нет, в 4-й класс я её не возьму, только в 3-й», и она долго доказывала маме, что это делается для пользы ребенка. Завуч попросила маму оставить меня с ней, и я, дрожа от волнения, последовала за строгой дамой. Антонина Петровна постучала в дверь третьего класса. Вышла учительница Мария Станиславовна, взяла меня за руку, и я оказалась в классе. Десятки девчоночьих глаз смотрели на меня с любопытством и настороженно. Мария Станиславовна нашла мне свободное место поблизости от своего стола. Так, я оказалась снова ученицей 3-го класса. Было стыдно, ведь я должна быть в 4-ом классе. Но как я буду в 4-ом, если я с первой минуты появления в школе не выдержала борьбы за 4-й класс, и отступила сразу, не смогла защитить свои почти круглые пятерки.

В послевоенные годы в Ленинграде музыкальных школ было очень мало, и попасть с них практически было невозможно. Однако музыкальные занятия проходили в каждом районном Доме пионеров. Они были поставлены достаточно хорошо по программе музыкальных школ.

Были классы фортепьяно, хор, прекрасно преподавали сольфеджио. Меня привела мама в Василеостровский Дом пионеров. Он располагался тогда на красивом зелёном Большом проспекте, между 15 и 16 линиями. Это значило, что ходить будет близко, а красота Большого проспекта весной благотворно скажется на моем душевном состоянии. Мама привела меня к директору ДПШ. Мне показалось она утонченной, красивой женщиной; элегантный коричневый костюм из мягкой ткани, волнистые волосы, красивые, но строгие глаза. Она холодно посмотрела на маму и сказала: «Мест в классе фортепиано нет». Затем повернулась ко мне с расспросами о моей музыкальной жизни в Ессентуках… Я что-то лепетала.… И вдруг лицо директора озарилось улыбкой, и неожиданные слова вырвались из её уст: «Какие красивые глазки у девочки – я не в силах ей отказать». И тут же добавила, что моей учительницей назначит Сатурнову Екатерину Андреевну. Выглядела Екатерина Андреевна строгой, старой и с первого взгляда я определила, что она злая.

Школьные дни тяжелым камнем ложились на мою душу. Трудно было с девочками, невесело и не интересно. Одноклассницы смотрели на меня настороженно, иные просто не замечали. Подойти к кому-нибудь я стеснялась – никто не подходил ко мне. Кавказские школьники казались моей душе более понятными, близкими, хотя в Ессентуках мы учились вместе с мальчиками. Здесь же, в женской школе, дети были более грубые, развязные, злые. Откуда столько злости? Девочки объединялись в какие-то тёмные стайки и шептались. Переживания усугублялись еще и оттого, что всякий раз, когда на уроке меня спрашивали, я приходила в шоковое состояние. Во-первых, все эти милые, в форменных платьицах девочки, саркастически улыбаясь, смотрели на меня, и у меня всё леденело внутри, во-вторых, суровый взгляд учителя вконец убивал меня. Но не только выход к доске был большой проблемой, но и сидя за партой, уши мои были закрыты: я ничего не слышала, ничего не помнила из объяснений. Я сидела и из-под рукава наблюдала мой новый незнакомый класс.

Среди своих одноклассниц я заметила девочку, увиденную как-то в Доме пионеров. Видно было, что это нежное, хорошо одетое существо из благополучной семьи. Теперь я уже не слушала и не слышала учителя, а поминутно заглядывала в её сторону – это была Ирочка Васильева… Но не менее интересной и загадочной показалась мне её соседка Люда Чугаева. Красоты я не видела в ней, но сила, исходившая от этой десятилетней девочки, меня поразила. На уроках, на переменах я постоянно наблюдала за этой дружной парой. Они всегда держались вместе, переговаривались, обменивалась взглядами, шептались. Во время общедоступных разговоров Ирочка говорила с достоинством и едва заметным снисхождением к другим, а Люда отличалась острым языком, съязвит бывало так, что человек делался безоружным и подавленным.

Как-то всем классом решали задачку, и никто не смог решить её правильно. У меня же всё получилось… Помню, как на вопрос Марии Станиславовны, кто же даст правильный ответ, я залилась краской оттого, что хочу, но не могу поднять руки, а тем более открыть рот… Всем поставили двойки, а я и защититься не смогла… Патологическая стеснительность, безостановочное тяготение наблюдать окружающий мир и в нем людские и детские образы – были моей жизненной потребностью.

Вот уже и весной запахло – я переоделась в лёгкое пальтишко… В сыром, и разбитом войной городе, казалось, нет места весне… Но она прорывалась откуда-то издалека запахом весенней струи, неожиданным щебетанием залетевшей к нам птички, прыгающими детьми на начертанных мелком классах. По весне я ходила из школы с Тамарой Коршуновой, но её называли домашним именем Ляля или просто Лялька. Она была незлобива, независима, всегда улыбалась и вполне доброжелательно смотрела на новенькую, потому что год назад сама была новенькой – их семья прибыла из эвакуации в Ленинград в 1946 году из г. Молотовска (теперь Северодвинск).

Близилось 19 мая – день рождения пионерской организации, третьи классы должны были принимать в пионеры. У меня было неспокойно на душе: казалось, что меня, как вольную птицу хотят запереть в клетке, и в этой «клетке» я – птица должна жить по каким-то новым для меня, скованным и тесным законам, таким образом, к пионерской жизни я была совсем не готова. Повторюсь еще раз – мои родные родились и воспитывались в царское время, книги на полках дореволюционные, вещи, мебель так же XIX нач. XX века. Их речь, голосовые интонации не походили на современные. Откуда же мне быть другой? Я всё впитала, что давали они мне. Первые три класса я окончила на Кавказе со своими национальными чертами и особенностями. Мы с моей новой подругой Лялей решили готовиться… Читали, что такое пионерская организация, кто такие пионеры, начали учить торжественное обещание. Со старанием оформляли его на бумаге – я в зелёном венке, а Лялька со знаменем, серпом и молотом. Но шли мы нехотя, и как только приоткрыли дверь – торжественным маршем, стройными рядами, прошли наши девочки, но уже неузнаваемые, с хорошо выглаженными красными галстуками. Стыд пробежал, прошел иголками по всему телу и стрелой вонзился прямо в сердце. Мы опоздали. Что делать? Наши торжественные общения свернули трубочками и спрятали их под рубаху на грудь.

Самой броской, выделяющейся сред всех фигурой в школе №3, была директор Корнеева Глафира Николаевна. Царская стать придавала ей сходство с императрицей. Её боялись не только ученицы, но и учителя. Всё и все вокруг неё подтягивались, строились словно на парад. Но Глафиру Николаевну не только боялись, её любили. А я знала девочек, которые влюблялись в неё. Под её водительством как коммуниста, была хорошо сформирована пионерская организация: дружина – вся школа, отряд – класс и звено в 6 человек. Выбирался вожатый и председатель совета дружины. Этот высший эшелон выбирал вожатого и председателя совета отряда, а отряд выбирал звеньевых.

Каждое утро в 8 часов перед Глафирой Николаевной, чеканя шаг, ровными рядами маршировали отряды дружины №3. Четко выстраивались по росту и закреплялись по своим квадратам. Председатель совета дружины рапортовал Глафире Николаевне, что дружина построена для проведения спевки. За рояль садилась старая седая дама из прежних, Ольга Ивановна и бойко, уверенно начинала играть. И вся дружина пела в едином порыве. Хор получался мощный, сильный. Каждый из нас старался петь громче, задорнее… Становилось жарко, весело, хотелось жить и учиться. После того, как я не так громко и уверенно пропела «советской страны пионер», мое лицо покрылось краской стыда, и я одна только знала, что я не пионер.

Наступил 1 месяц каникул - июнь 1947 года. Теплые июньские дни мы проводили с мамой, Екатериной Михайловной, Белочкой – ездили по пригородам Ленинграда, чаще всего в Финляндском направлении.


фото 29  Трое в лодке.jpeg

Я и Бела в лодке


Заманчивые волны залива будоражили нас, но купаться в июне не разрешали, и мы довольствовались игрой в лодке, болтавшейся на цепи у самой воды, или выискивали в песке красивые камушки. Потом я уехала в Москву, сняли дачу в Барвихе. Это было первое лето после войны, когда мы с московскими родными жили вместе на даче. Тете Лиде Генсиоровской, как знатоку литературы и многочисленных встреч с писателями и поэтами было что рассказать, и, вдыхая целебный аромат Барвихинских сосен, вместо любования природой и достопримечательностями этих древних мест, я, опустив голову, слушала о встречах Лиды с Есениным, впечатления о похоронах Маяковского, открытие первой станции метро и живое созерцание Вождя всех народов – Сталина в 1935 в год моего рождения. Москва расцветала, готовясь к празднованию своего 800-летия.


Театр

Пение – моя стихия, и что и как пел мой отец. Я возвращалась домой и пела. Пела всё, что мы разучили на спевках, песни, которые пели, чеканя шаг солдаты, пела кое-какие арии из опер, которые иногда передавали по радио. Особенно любимыми ариями были те, которые пел мой отец. У него был красивый, проникновенный тенор. Вот как-то отец спросил меня, хочу ли я послушать настоящую оперу? Я удивилась, что после войны театр так скоро пришёл в себя? «Да, хочу!» – и с радостью запрыгала. Отец протянул мне билеты в Кировский оперный театр, на билетах я прочла П. Чайковский «Евгений Онегин». Мама «нарядила» меня в американское розовое платье, полученное по лендлизу и в парусиновые зелёные полуботинки.

Оперу я слушала, затаив дыхание. В голове моей роилась мысль: «как мог человек создать такую музыку – это свыше, Божья сила одарила Чайковского и двигала его рукой». Во время антракта у окна я заметила пожилую даму, вид которой отличался от всей советской театральной толпы. Это была настоящая барыня: Она была величественна и неприступна, в платье чёрного бархата с открытой шеей, в горжетке. Ничто не предвещало тогда, что через 13 лет, эта барыня станет моей родственницей и, что эти строки пишу я сейчас под её настольной лампой.

Пробудившийся интерес к музыке и тяга к ней, совсем не значили, что учёба в классе фортепьяно Екатерины Андреевны Сатурновой пошла хорошо. Как только я прикасалась к клавишам мои руки становились холодными, леденели, не могли играть. Екатерина Андреевна начинала зло смотреть на меня, требовала расслабить руки или распустить их, играть сверху… исторгать звук, а не тупо бить по клавишам. Чтение с листа так же шло плохо. Я переставала видеть ноты. Иногда Сатурнова била меня по рукам и тогда я превращалась в скалу. Мне казалось, что я попала к злой колдунье, которая всякий раз отбирает у меня музыку. Таким образом, получалось несоответствие: с одной стороны, тяга к музыке, с другой желание бросить уроки у Екатерины Александровны.

У меня не было музыкального инструмента. Георгий Петрович разрешил мне играть на его пианино. Но были большие неудобства, так как маленькая Женя мне постоянно мешала. Вскоре, к моей великой радости дядя Константин Николаевич Паффенгольц стал лауреатом Сталинской премии. Он купил себе новый Стейнвейн, а мне поставил свое старенькое пианино. Таким образом, для жильцов коммунальной квартиры я играла постоянно… К концу 1947 года у меня накопился небольшой музыкальный репертуар: я играла этюды Гнесина, маленькие вариации Генделя, фантазию Телемана, мазурку, «вроде вальса» и многое другое.

Накануне Нового 1948 года объявили денежную реформу. Началось полное смятение народа: одни радовались, другие бросались в магазины за товарами, образовывались очереди в сберкассы; иные хватались за кубышку, заболевали не в силах перенести неожиданный удар. Действительно, денежная реформа 1947 года носила конфискационный характер. Наши соседи по квартире метались из магазина в магазин, скупали все, что только можно купить. Я, охваченная общим смятением, тоже бегала с мешочком денег, которые хотела как-то устроить. Наконец, увидела огромную толпу народа, которая скупала витамины, выброшенные в ящиках на улицу, стала в очередь и стояла в надежде ухватить сколько-нибудь витаминов. Родители были довольны мной, и все жильцы на кухне хвалили меня. Одна Дуня ходила по квартире бледная, похудевшая, едва держась на ногах. Все её деньги, которые она копила в «кубышке», очевидно, со времен революции – «сгорели».

фото 30  ДЕНЕЖНАЯ РЕФОРМА.jpg

Если в 1945-1947 гг. во многих местах СССР наблюдался послевоенный голод, то в 1948 году спешно начали выходить из этого состояния. «Жить стало легче, стало веселее!» Мне запомнился наш магазин, расположенный на Среднем проспекте между 12 и 11 линиями. Я стояла перед витринами и любовалась их красотой, поблёскивающие оперением фазаны, сероватые перепёлки, гуси, утки и сохранившиеся старинные сосуды. А как только я переступала порог магазина, молодой, красивый продавец, стоя у огромного квадратного бассейна ловко сачком вылавливал живую рыбу, и хозяйки выходили из магазина с сетками, в которых подпрыгивала рыба.

В школе появились предметы, которые мне нравились, и здесь просматривалась удивлявшая меня закономерность – нравится предмет – начинает нравиться учитель, который его преподаёт. Широкую «дверь» французского языка открыла мне мама ещё на Кавказе. Она сама очень любила французский, учась у француженки в Елизаветинской гимназии в Москве. Вера Ивановна Кржижановская преподавала нам французский язык, она же была нашим классным руководителем. У этой женщины лет 45-50 на лице была написана весёлость, радушие и, главное для меня, легкость в общении. Как только я начинала говорить, её круглое красное лицо, с накрашенными губами, расплывалось в улыбке и мои нервы приходили в полный порядок.

Как-то на кухне говорили о том о сём, потом разговор коснулся французского языка в школе. Татьяна Семёновна убежденно заявила, что советская школа потеряла методику обучения языкам, и что она языку не научит – нужен хороший репетитор. И она, имея в академическом мире связи, рекомендовала нам Елену Васильевну Пирогову – внучку знаменитого хирурга. Она жила у самой церкви Андрея Первозванного на Васильевском, напротив Андреевского рынка.

Я начала брать уроки у Елены Васильевны. Когда я впервые увидела её – мне стало горько на душе, сердце заныло. Это была маленькая высохшая старушка с белыми, как снег волосами. Ей было далеко за 70, она перенесла блокаду, дежурила на крышах, тушила фугаски, снаряды, получила тяжёлое ранение, в результате которого потеряла способность ходить. Ноги высохли, висели как плети – она с трудом приподнимала костыли и таким образом как-то передвигалась. Но, несмотря на это, она не потеряла способность улыбаться ребёнку, видеть в маме милосердную душу, писать стихи, восхваляя радость бытия и многое другое.

Елена Васильевна очень скоро поняла, что я витаю в облаках, но обладаю образным мышлением, и яркие краски могут захватить моё воображение, таким образом отвлечь от посторонних дум и эмпирей. Несмотря на глубокую старость и инвалидность, Елена Васильевна говорила чётко и одновременно слова и выражения выделяла на бумаге разноцветными карандашами. Часто их помещала в какие-то цветные домики или весёлые рамки. Изучая корпус человека, получалась целая история, почти физиология в цвете. А уж одежде народов мира посвящались целые этнографические картины. Так постепенно благодаря умелому подходу, старушка сумела разбудить мое образное мышление, интерес и любовь к французскому языку, а поэтому мне было легко учиться в школе. Уроки Елены Васильевны пробуждали меня, угнетённые в школе нервные центры получали некоторое исцеление. Таким образом, в четвертом классе я с радостью училась языку у Веры Ивановны. Она меня часто хвалила, ободряя и тем самым приручая, как дикарку к ответам у доски, чтению вслух текстов, разыгрыванию в лицах пьес Мольера и других французских классиков.

Вот уже третий год мы жили в мире и радости этой не было конца. Имя Сталина, как организатора и вдохновителя наших побед, не сходило с газетных полос. Как-то мы с мамой пришли к Елене Васильевне – она протянула маме листок, на котором были нарисованы красные розы, а под ними сочинение Елены Васильевны – «поэма о Сталине…» Елена Васильевна очень тепло относилась ко мне и к маме. Особенно ей нравилась мама. Прозорливый человек, идущий по краю бездны, она видела маму насквозь не только со стороны её красивой внешности, она улавливала в ней Божью искру, милосердную душу.

В ее комнате были портреты великого хирурга и его внука Николая Ивановича, названного в честь великого деда Николаем – Николай Васильевич Пирогов, – видного художника и иллюстратора, родного брата Елены Васильевны. 
  фото 31  НВ Пирогов с лошадью.jpgКомнаты была густо завешана картинами небольшого формата и отдельными набросками с изображением лошадей в разных позах, с различным выражением морды и даже иллюстрации «Тройки» к «Мёртвым душам» Гоголя. Елена Васильевна рассказывала, что у брата жизнь без лошадей не существовала, это была его страсть. В советское время его картины хранились в запасниках Русского музея. А в посмертном некрологе Академии художеств он был трогательно изображен в обнимку с лошадью.


Среди картин и портретов, висевших на стене Елены Васильевны, я заметила известный портрет Абрама Ганнибала, а рядом с ним большая фотография двух смуглых, черноволосых женщин, сходство которых с Ганнибалом явно бросалось в глаза. Удивлению моему не было конца, когда я узнала, что эти арабские дамы, а значит и сам Ганнибал, были в родственной цепочке с Еленой Васильевной. Наши уроки уже носили захватывающий характер. Елена Васильевна делала перерыв во время занятий, и в этот момент опять шли волнующие рассказы о предках, о старине.

Однажды в дверь тихонько постучали. И каково было моё удивление, когда передо мной, как в сказке, стояли две арабские дамы, словно сошедшие с фотографии. Они с любовью вынимали из сеток продукты, лекарства и всё нужное для поддержания жизни их слабеющей родственницы. Убрав всё по местам Ганнибалы сели рядом с Еленой Васильевной, она улыбалась, и я чувствовала, как из души исходит свет и тепло.

Вскоре и Лялька Коршунова начала брать уроки у Елены Васильевны. Как-то мы шли к нашей учительнице и думали о продолжении рассказов о предках Елены Васильевны. Среди портретов, о которых она мне рассказывала, один оставался загадкой – Д. Менделеев… и вот теперь она должна была рассказать и о родственной связи с ним, но не успела – соседи сообщили, что Елену Васильевну отправили на лечение в клинику для участников войны. Из госпиталя она уже не вышла.

Полюбились мне и уроки географии Семёна Григорьевича Алексеенкова. Опять-таки причину тяги к предмету надо искать в том младенческом периоде, когда семя по имени «гео» запало в душу и привилось. Ещё до войны вместо ковров у нас висели геологические карты. Их яркие цвета играли в моем воображении, походя на абстрактную живопись, и я спрашивала у папы: «Что это?» – он отвечал «Это гео». Поэтому, когда Семён Григорьевич начал свой первый урок географии, на вопрос кто из вас знает, что значит «гео?», я подняла руку и выпалила – «Земля». Семёна Григорьевича все любили. Будучи офицером, он демобилизовался из рядов Советской армии и теперь преподавал географию в школе. Семён Григорьевич всегда ходил в военной форме. У него надо было назубок знать карту. Он помногу раз заставлял каждого показывать океаны, моря, острова, полуострова, реки, озёра, словом знать карту, как свои пять пальцев.

Всякий раз, когда мы поднималась по лестнице на второй этаж, нас встречало красное знамя дружины, рядом стоял дежурный учитель, а по праздникам пионер в красном галстуке с поднятой рукой – «Всегда готов!» Однажды у знамени стоял в своей военной форме Семён Григорьевич. Он умер через год от незаживающих военных ран.

Строганово

В определенные дни, к нам в квартиру №6 ездила из Строганова молочница Анна Петровна с большим бидоном и разливательной кружкой, таким образом, мы постоянно пили натуральное молоко от здоровой коровы. Анна Петровна была настоящая русская женщина: полная, румяная, острая на язык, интересная рассказчица. В 1941 году её угнали в Германию и вместе с другими колхозницами поселили на немецкой животноводческой ферме. Ей приходилось за день доить 40 коров. Руки распухали, от усталости подкашивались ноги. Надсмотрщики относились к ним жестоко, обращались как с рабами. И только после окончания войны ей удалось вернуться из Германии. Она очень расхваливала свой деревенский быт, природу Строганова и приглашала в гости.

И вот, как только я закончила 4-й класс, мама собрала мне наплечный мешок и отправила к Анне Петровне на побывку. Никогда не забуду расставания с мамой. Я подошла к окну вагона – мама стояла у противоположной стороны его, что-то говорила, махала рукой, улыбалась. Зарычал гудок паровоза. Состав тронулся и меня словно щипцами оторвали от мамы. Я прильнула к окну, а мама всё бежала и бежала за поездом… Прошло 68 лет с тех пор, а я всё помню ту, бегущую за поездом в клетчатом с сиреневым оттенком платье, с улыбкой на лице. Ей было 50 лет…

Лето в Строганове я проводила с девятилетним внуком Анны Петровны, девочкой-татаркой 9 лет и её братом постарше. Весь день мы носились по траве и кустам, ловили жуков и бабочек, ходили купаться на речку, а на насыпи постоянно собирали землянику, тогда её было достаточно. Спали мы с девочкой в одной кровати, а мальчишки вместе на тюфяке. По утрам, в обед и на ужин нам давали молоко с хлебом – этого хватало – все были сыты и довольны. Подкармливались ягодой. Иногда меня навещали мама с папой. Они вдруг появлялись на горизонте – такие торжественные, как на картине. И я некоторое время не бежала к ним, а стояла, глядя на них, размышляя о жизни и смерти и о будущем. Потом мы шли к Анне Петровне.

По окончании строгановского отдыха, уже в Ленинграде при встрече с Екатериной Михайловной Варданянц, она проявила живой интерес к моему отдыху в деревне и попросила меня начертить план расположения дома Анны Петровны по отношению к железнодорожной станции. Я выполнила просьбу, и она отправилась в деревню, а по возвращении очень хвалила мой план, говорила, что более точного невозможно представить. Строганово ей очень понравилось.

Школа

В 5-м классе нас перевели в новое помещение. Класс большой, светлый, солнечный, несколько окон, благодаря которым в классе было много света. Макушки деревьев заглядывали в окна, и это был повод для меня отвлекаться, мечтать об отдыхе: цветах, лесах и речке. Иногда окна открывали для проветривания – соблазнительный, сладкий запах сдобных булочек врывался в класс – напротив школы работал хлебозавод. Вдыхая этот запах, мы отвлекались от занятий, мечтая о булочках.

5-б класс девочек был большой, что-то около 40 человек. Я уже не так терялась в нём, как в младших 3-м и 4-м. Постепенно класс оживал для меня. Я даже почувствовала тягу ко мне воспитанниц из детского дома, лишенные всего. Они как котята ластились ко мне, и я ощущала на себе их доброту. Но удивительное дело: потерявшие родителей, материальные блага, они казались ущербными и вызывали снисходительность. Детдомовские тянулись ко мне, потому что я чем-то была похожа на них – такая же ущербная, забитая, тихая. Как сейчас проходят передо мной образы этих трёх девочек: Надя Петрова, Зоя Левоческая, Инна Церо. Несмотря на то, что они производили впечатление второстепенных героинь, меня поражало их добросовестное отношение к занятиям – они без уговоров старались. У Инны Церо правая рука не действовала, она её поправляла, укладывала левой и писала тоже левой. Но удивляться и подражать было чему – аккуратные буковки, почти печатные, стройно ложились на тетрадный лист. И немногие так красиво писали правой, как она левой.

Большим уважением пользовались отличницы: Люда Иванова, Таня Шарапова, Галя Емельянова. Прежде всего, бросалась внешняя аккуратность: выглаженные воротнички, платьица, чёрные передники: прически гладкие – волосок к волоску, вплетенные в косички, украшенные бантами. У них помимо аккуратного внешнего вида были образцовые тетрадки, обернутые учебники, но главное отличные отметки. У всех это вызывало уважение и, вместе тем, некоторое превосходство делало их выше других – они были недоступны, им хотели подражать.

С некоторым опозданием появилась у нас новенькая – это меня очень обрадовало. Я, таким образом, превращалась в старенькую. Её звали Рита Разумовская. В класс привела её тетушка – высокая, скромно, но опрятно одетая женщина интеллигентного вида. Оказалось, что родители Риты погибли во время войны, и эта добрая тетя была её единственной родственницей. У нашей новенькой был низкий, немного бархатистый голос, похожий на голос взрослой девушки. С первых же уроков она проявляла себя с самой лучшей стороны. Казалось, что она всё знает, что она когда-то всё проходила. В результате посыпались пятёрки. На всех она смотрела доброжелательно, с улыбкой. Это касалось и меня. Она называла меня Леночкой. Вспоминаю, как мы вошли в кабинет биологии, и поравнявшись со мной Рита, доброжелательно посмотрев на меня, словно почувствовав мой интерес к ней, сказала: «Леночка какая-то нерусская». Может быть, я и забыла бы эту вскользь брошенную фразу, если бы моя наблюдательность не заметила в ней определенную тягу ко всему, что не было «причесано под одну гребенку», или как позже назовут это время «совком».

Учительницу ботаники звали Ольгой Прокофьевной Прокофьевой. С ней у меня сложились благоприятные отношения, и предмет этот я очень любила. В кабинете биологии было прекрасно. Здесь всё напоминало мне о природе – был свой микроклимат. Под колпаком висели ягодки клубнички и Лялька, сладко потягиваясь, словно вдыхая их аромат, толкала меня в бок: «Ленка, посмотри, какая прелесть!». Ольга Прокофьева была человеком старой закалки, воспитанница женской гимназии. На вид ей можно было дать лет 70, голубые внимательные глаза, седые волосы мелкими кудряшками. Она сидела за высокой кафедрой, на которой можно было увидеть всевозможные растения, цветочки в горшках, пророщенную пшеницу, ячмень и др. злаки. В этот кабинет меня всегда тянуло, как в уголок природы, и общение с Ольгой Прокофьевной было свободным и отметки по ботанике у меня были хорошие. Любовь к предмету у меня совпадала с любовью к учителю.

По- видимому, в это время с фруктами в Ленинграде было не очень хорошо или стоили дорого, поэтому в письме к тетушкам я просила прислать мне для проращивания косточки от яблок.Тягу к рисованию во мне пробудила мама. Собираясь в экспедиции или на дачу, она всегда брала с собой карандаши, краски и прочие принадлежности для рисования. В её альбомах появлялись кавказские горы, альпийские луга, образы людей и бесконечное разнообразие цветов. Глядя на её работы, мне тоже хотелось рисовать, и я в свободные от уроков минуты,
изображала военные сцены и картинки из собственной жизни.   

Урок рисования в школе считался несерьезным. Во время него девочки переговаривались, смеялись, перекидывались записками. Я же наоборот ждала этого урока и рисовала с удовольствием. Очень хорошо рисовала Ирочка и Люда. Но почему-то учительница подолгу стояла около неё, что-то ей объясняя. Учительницу звали Капитолина Ивановна, фамилия Горбовская. Она мне казалась настоящей бедной, состарившейся художницей: предельно скромна, с тихим голосом, гладко причесанными в пучок седыми волосами и очень умными, наблюдательными глазами. Учительница напоминала мне маленькую серую мышку.  

фото 32 мамин цветок.jpg

Капитолина Ивановна ставила натюрморты, геометрические объемные фигуры, например, шар, а рядом какой-нибудь предмет, вазочки с фруктами. Все это к каждому уроку она приносила в загадочной сумке – хотелось заглянуть, что же сегодня будем рисовать. В моих альбомах всегда были пятерки. У Ляли рисунки казались мне более крепкими и уверенными. Они походили на её почерк, очень твердый, какой-то взрослый. Около нас Капитолина Ивановна не останавливалась. Поставит «5» и идет дальше. Совсем по-другому обстояло дело с рисунками Люды. Капитолина Ивановна подолгу стояла около них молчаливая, взвешивающая и что-то всё говорила Люде – видно объясняла. Иногда отходила, не переставая вглядываться в произведение юной художницы, прищуривалась… Я мечтала научиться рисовать, хотела на практике познать искусство рисунка. Но, увы, моя стеснительность не позволяла мне обратиться с вопросом к учителю. А между тем, рисунки Люды прежде почти не отличавшиеся от наших с Лялькой, становились всё лучше и лучше, тверже и линии приобретали гибкость. Как-то раз я заметила в кулуарах Людину маму – Марию Семёновну Форштейн. Она о чем-то долго и много говорила с Капитолиной Ивановной.

Как лучшую рисовальщицу и остроумного критика Люду избрали редактором школьной газеты. О важных событиях в стране на первой полосе, всегда писались высказывания Ленина-Сталина или отрывки из их жизни. Далее описывались события школьной жизни в иллюстрациях и с юмором. Всё это Люда собирала, компоновала вместе, а, главное, рисовала и учеников с красными галстуками, и красные розы, и красные знамена. В общем, вся газета утопала в красном цвете. Люду очень уважали, её рисунками восхищались. Она ходила гордая и непреступная...

С учёбой у меня не всё было благополучно, и главным камнем преткновения была математика. Аккуратность? Ну какая же аккуратность без красного галстука? И хотя никто не замечал, что мы с Лялькой не пионеры, но совесть как «когтистый зверь» мучила меня.

Тетя Галя

И вдруг меня осенила здравая мысль: я вспомнила тетю Галю (мамину кузину), которая обладала завидным красноречием, сражавшим наповал всех тех, кому посчастливилось её слушать… Галина Семёновна Богдановская до войны жила в Нальчике. Работала начальником химической лаборатории. Её муж, опытный врач, Евгений Богдановский лечил какое-то время самого Сталина. Умер он рано, заразившись от своего пациента тифозной палочкой. Тетя Галя с Витей, который закончил среднюю школу с медалью, переехала к родственникам в Ленинград, где Виктор поступил в военно-морское училище им. Дзержинского. В самом начале войны он трагически погиб на Ладоге во время обстрела баржи, на которой плыли курсанты.

Находясь в глубокой депрессии, тетя плохо ходила, часто держалась за сердце. Мама во всем ей помогала, носила продукты, водила к врачам и другим надобностям. Однажды она предложила тёте, как терапию, общение со мной в форме занятий математикой и диктантами по русскому языку. Учителем Галина Семёновна была прекрасным: строгим, требовательным и, я бы сказала, дотошным, что мне и требовалось. А когда мы заканчивали дело, начинал осуществляться мой план – слушать и учиться. Рассказывала она о своей удивительной жизни захватывающе. Второго такого блестящего рассказчика я не встречала за всю свою жизнь. Я слушала её раскрыв рот. Вся моя душа, словно втягивалась в её повествования, трепетала и волновалось. И тут я поняла, почему все жильцы нашей квартиры №6, встречали её с улыбкой, все двери в комнатах открывались ей навстречу: «Заходите, Галиночка Семёновна, откушайте с нами чайку, отведайте Таточкиных пирожков» - говорила, светясь Максутова. «Так вот в чем секрет обаяния тетушки – она незаурядный рассказчик, а поэтому душа общества».

фото 33 ГалСем Богдановская с мамой Татьян Тарасовной.jpeg
Галина Семеновна Богдановская со своей мамой Татьяной Тарасовной Веселовской (Генсиоровской)


Началось всё с рассказов о школе, о девочках, учителях моим родителям. Стоя у плиты на кухне, я рассказывала своим домочадцам о спектаклях в театрах, о публике, которую наблюдала в фойе, об уличных происшествиях, очередях в пивные ларьки с яркими выражениями и сленгом и о всякой всячине, в окружавшем меня мире.

В борьбе с собой, воспитывая силу воли, я создала «Уголок неуча», прикнопив его к стене. Орудиями мне служили мел, тряпка, грифельная тетрадь, куда я заносила, экзаменуя себя, ответы, и, если ответ был неверным, стирала тряпочкой. К стене прикреплялись грамматические правила, таблица умножения и темы для словесных упражнений на кухне. Мы по-прежнему с Лялькой ходили в школу и обратно с 13-й линии до 21-й. По дороге я вела незатейливые рассказы, часто сдабривая их крупицами юмора, а Лялька, слушая меня, улыбалась или смеялась от души.

Но приближалась весна, а с ней — поездка в Москву, где дачу сняли на 42 км., Всякий раз по приезде на летние каникулы к тетушкам, они находили в своей племяннице умственный застой и беспорядок, а главное к чему они меня приучали – к безоговорочному послушанию и постоянному ответу на все их поучения и доводы, к ответу словом «да» и никак не «нет». Иногда я не выдерживала, из меня вылетали безрассудные слова и даже грубость, а потом непременно каялась.

фото 34  Мои раскаяния.jpeg
Мои раскаяния


29.08, мы с мамой уезжали в Ленинград, чтобы вовремя успеть к началу учебного года. Значительно позже стало известно, что 29.08.1949 произошло первое испытание атомной бомбы, которое подтолкнула СССР атомная бомбардировка американцев в Японии 6 и 9 августа. Но сейчас никто об этом не догадывался – такие события доходили до народа позже…

А пока все пионеры и октябрята спешили к первому сентября в советские школы. И душа каждого ребенка по-своему встречала этот день: у кого радость встречи с друзьями или любознательная тяга к знаниям, а у меня холодно и смутно стучало сердце, оторванное клещами от родного гнезда и брошенного в туманную неизвестность. Мама, видя мое смятение, поднесла мне несколько капель валерьянки, которые к моменту прибытия в светлый 6-й класс подействовали, и я с любопытством озиралась по сторонам …Люда и Ирочка по-прежнему сидели вместе и весело щебетали. И вдруг, среди 40 девочек я заметила новенькую. Образ этой девочки на всю жизнь врезался мне в память. Ее смуглое личико обрамляли густые черные волосы, похожие на тонкие проволочки. Глаза казались мне темно-голубыми, а в выражении лица проступала какая-то легкая грусть, но при этом сила добра светилась так ярко, что все ее сразу же полюбили. Это была Соня Дубинская. В учебе она с первых же дней взяла высокую планку. Учителя никогда не могли застать ее врасплох – уроки всегда были выучены, ответы на них четкие и полные. Вместе с двумя сестрами их устроили в детский дом на 13-й линии. Она говорила нам, что, окончив семилетку, пойдет в техникум, чтобы поскорее приобрести специальность. Соня с грустью нам рассказала, что родители их – евреи, погибли во время войны. Мы, испытавшие на себе тяжесть войны, проявляли особое сочувствие к этим трём сиротам.

Писательница Лидия Чарская

Наше движение душ, воспитанное дома, постепенно уходило из советских детских книг и школы. Вот это сострадание, желание бескорыстно отозваться на чужое горе, проснувшееся в нас, мы неожиданно обнаружили в книге Лидии Чарской. Словно по Божьей воле, истрепанная по листикам Чарская, каким-то образом проникла в наш класс и прямо во время уроков, едва слышно, шелестя под партами листками, передавалась по всему классу. Откуда появилась эта книга, кто притащил её в класс – было неизвестно. Детские произведения Л. Чарской не соответствовали советским стандартам, их изъяли из библиотек и уничтожили. Но наши ученицы находили в них то, чего не хватало нам в советской детской литературе. Чарская хорошо разбиралась в детской психологии, и мы с жадностью читали о доброте, отзывчивости, любви к ближнему, Вере в Бога, что особенно заставляло многих открывать в себе эту закрытую тайну. Благодаря её произведениям, мы улавливали дух целомудрия, смирения, терпения и любви…

Воспитательница души, детская писательница Чарская, так заинтересовала девочек, что смелая Людка, не боясь последствий, а скорее, умело скрывая, что ознакомлена с запрещенной литературой, подошла к учительнице и наивно спросила: «Почему запрещена Л. Чарская!». Учительница как-то неуверенно, как мне показалось, ответила ей следующее: «У вас есть список книг, которые необходимо прочитать. Зачем засорять голову дамскими сантиментами, слезами, ненужным мусором советской школьнице». Слова учительницы еще сильнее подзадорили мой интерес к Людке. Я пристально посмотрела на нее и, уловив мой взгляд, она спросила: «Что тебе понравилось в книге Чарской?». Я оторопела,… но потом неожиданно нашлась – «Несхожесть». «Я так и думала», – ответила Люда. Позже, эта тема «непохожести» разовьется в глубокие девичьи размышления и приведет нас к неразрывной дружбе до конца ее дней. Мы еще долго говорили о грустном, о движении души в детском сердце, не всегда находившим понимание, о гуманном отношении к людям, о духовной деятельности героини Чарской монахине, о замороженной душе Кая, в которую вставили другую, теплую, которая любила, помогала, плакала, готовилась положить жизнь за «други своя». Разговор был проникновенный, жаркий… И с этими впечатлениями я уже бежала к тёте Гале, чтобы поделиться с ней о силе воздействия на меня запретной книги. Едва добежав до нее, я тут же с порога выпалила: «Тетя Галя, в гимназические годы ты читала произведения Лидии Чарской?».

«Ну, как же, мы все гимназистки очень любили ее. Она умела найти ключик к детскому сердцу, ненавязчиво показывала путь ко всему доброму. Я помню, как в детстве зачитывалась твоя мама её книгами. И я уверена, что, работая в первую мировую войну сестрой милосердия в военном госпитале, её укрепляла и подвигала к этому именно Чарская, которая так проникновенно и духовно описала деятельность своей героини – сестры милосердия в холерном бараке». У Гали появились на глазах слезы, и она рассказала мне, что у неё с Чарской одно горе – единственный сын писательницы погиб в Первую Мировую войну в рядах красноармейцев, а Галин сын Витя, курсант Дзержинского училища, во Вторую Великую Отечественную – всего 8 лет назад. Тётя чуть было не заплакала, но быстро перевела тему. «А теперь я задам тебе вопрос: Знаешь ли ты, как называется в народе праздник перехода лета к осени?» Я посмотрела в окно и среди городского камня увидела редкие деревья с золотыми листьями. Задумалась… И тогда тетя Галя, не дождавшись моего ответа сказала - Рождество Богородицы.

Рождество Богородицы. Паффенгольцы

Паффенгольцы жили на 11 линии Васильевского острова, ближе к Большому проспекту. В день Рождества Богородицы, мы с мамой пришли поздравить с праздником наших родственников и прежде всего Татьяну Тарасовну. В центре большого овального стола, как и в другие праздники, сидела бабушка. На другом конце её старшая дочь, жена Константина Николаевича Елизавета Семёновна, все остальные расположились визави, предавшись беседе. Сам хозяин-академик, не спешил занять место – он стоял, как официант, возвышаясь над всеми в зеленом переднике с большим подносом в руке... Бабушка Татьяна Тарасовна производила на меня очень сильное впечатление. Я почти не слышала её высказываний, рассказов, замечаний детям. Она молчала, но в её молчании я чувствовала такую силу, что сидящий рядом с ней человек, от исходящей от нее духовной энергии становился верующим. Ее зять Константин Николаевич был, по моим наблюдениям, в приподнято уважительных отношениях к ней и мне казалось, что все церковные праздники он творил под её бессловесным воздействием. Она была тихим, но сильным дирижёром, без какого-либо взмаха палочкой: и как Божий человек постоянно совершенствовала себя ко всяким добрым делам. Мне запомнился рассказ моей бабушки Варвары, как во время первой мировой войны Татьяна Тарасовна с трудом добиралась – шли бои – до Перемышля, где в госпитале лежал ее младший брат Степа, офицер. Она всячески боролась за его жизнь, перевязывала раны, облегчала страдания, успокаивала молитвой. Степа умер на её руках. Татьяна Тарасовна потеряла всех пятерых братьев, из них четыре погибли на фронтах в Первую мировую. Мой дедушка, старший из братьев, Иван Тарасович умер от диабета в 42 года до Первой мировой, в 1914 году.

На другом конце стола, ближе к входной двери сидела Елизавета Семёновна. Красивая в молодости, она и сейчас сохраняла следы былой красоты, строга и молчалива, воплощенное послушание своей матери запечатлелось на ней, как на картине. Она не только не впускала в себя бранных слов, скабрёзных анекдотов, осуждений людей, но и не допускала их до себя исходящих от других. При этом рука Елизаветы поднималась, и она от себя гнала этот «нечистый воздух».


фото 35 Тат тарасовна и дочь лиза.jpeg
Елизавета Семеновна и Татьяна Тарасовна

За столом сидел и сын супругов Паффенгольцев Коля, но он постоянно вставал, подбегал к письменному столу, на котором лежали его научные книги, смотрел в них, улыбался, радостно произносил что-то вроде «эврика», похлопывал в ладоши, на что Елизавета Семёновна смущенно поднимала руку, опускала голову и, как бы извиняясь, произносила: «Он очень увлечен». Потом Коля снова садился за стол рядом со мной и давал мне щелчок по лбу со словами: «Это щелобанчик». Тетя Лиза опять поднимала руку со словами «Он очень любит детей». Николай Паффенгольц закончил Путейский институт, затем Горный и всем казалось, что он никогда не кончит учиться – такое рвение было у него к учебе. В 1949 году ему исполнилось 26 лет.

фото 36  Витя Богдановский и Коля Паффенгольц.jpeg Витя Богдановский и Витя Паффенгольц



Гостями праздника были мы с мамой, тётя Галя, образ которой описан мною выше и тётя Лена. Елена Семёновна Томашевская.была настоящим врачом, преданным своей профессии и пациенту. Во время войны 41-45 гг., будучи военврачом, она проявляла чудеса самоотвержения, спасая раненных бойцов. После войны работала на Украине в городе Ромны. Похоронив мужа, Николая Томашевского тоже доктора, Елена Семеновна прибыла в Ленинград для воссоединения с родственниками. фото 37 т. лена--Е.С. Томошевская.jpg

Тётя Лена была полной противоположностью тете Лизе – шумная, громогласная, активная, смелая – она бежала по первому зову ко всем нам, родственникам и лечила не только нас, но и наших соседей по квартире. Все, знавшие ее, поражались той энергии, которая клокотала в ней, и эта сила передавалась больному и могла исцелить его.  


Сам академик Паффенгольц при первом же взгляде на него производил впечатление могучего человека: высок ростом, широкоплеч, шагал уверенно и быстро. А его голова послужила бы прекрасным наглядным пособием для рисования студентам натурного класса: череп правильной формы, голубые глаза, сверкающие ученым блеском, подбородок, внушающий силу и непобедимость. На переносице между бровями у Константина Николаевича залегала глубокая складка, свидетельствовавшая о напряженных геологических размышлениях.

фото 38  К.Н.ц Паффенгольц_Константин_Николаевич.jpg




  Сын боготворил отца. Как-то однажды, придя из школы, Коля постучал в дверь, ее открыла мама – Елизавета Семеновна… Коля сделал недовольное лицо и произнес: «Мама, а я думал Папа!» Значительно позже Николай заказал художнику парадный портрет отца в геологическом мундире со всеми регалиями.

Помимо могучей внешности, незаурядного ума с разносторонним охватом всех накопленных человечеством знаний, он бережно относился к семье – сыну, двум женщинам, с которыми протекала его ученая жизнь. И в этот праздничный день 21 сентября он не разрешал им бегать, суетиться вокруг стола. Все это дядя Костя делал сам, уходя и приходя из кухни с праздничным обедом…

Китайские события

Шел к концу золотой сентябрь. Мы с Лялей ходили в школу по Большому проспекту, где красота осени шевелила и радовала наши души. На Среднем совсем не было деревьев, поэтому в эту пору он выглядел грустно. С утра в школе продолжались спевки. Характер их несколько изменился в связи с китайскими событиями – 1 октября 1949 года Мао Дзе Дун провозгласил Китайскую народную республику со столицей Пекин, таким образом 1 октября стал главным государственным праздником Китая.

Сестра моего отца Елизавета Николаевна с мужем, С.М. Широкогоровым с 1920 года находились в Китае. Политические события в СССР, Вторая мировая война, разделили нас, как оказалось позже, навсегда. Теперь же родители тихо говорили между собой о гражданской войне в Китае, Гоминьдановском политическом руководстве, о поражении квантунской армии Японии и помощи в войне Советской армии, после чего восторжествовала Китайская народно-демократическая республика.

фото 39 Супруги Широкогоровы.jpg

Е.Н. и С.М. Широкогоровы


В эту страшную заваруху попали наши родственники. Теперь, когда установился режим народного правительства КНР, мои родители надеялись, что связь с родными наладится или хотя бы появится возможность узнать, живы ли они. С.М. Широкогоров – этнограф, антрополог работал, до поездки в Китай, в институтах этого профиля. Папа связывался с МАЭ (музей этнографии и антропологии) в Ленинграде, с институтом этнографии на Димитрова в Москве, но никто ничего не знал, а если бы и знали, то на всякий случай молчали бы. Революция и послереволюционные события в нашей стране, запреты на переписку с родными – все это мучительно отражалось на здоровье бабушки Надежды Фёдоровны, ее младшей дочери Муры (Марии Николаевны). Они так и не дождались каких- либо сведений о Широкогоровых: Мария Николаевна умерла в 1939 году, бабушка в 1941 году перед войной.

Без воспоминаний пролетел холодный ноябрь с моим днем рождения в ноябрьские праздники. Наступила зима, декабрь 1949 года.

Семидесятилетие «гениального вождя» товарища Сталина

Советская послевоенная жизнь и её политическая окраска накладывали печать и на наши школьные будни. Все учителя и дети словно скрывали светлые стороны души, пряча их в свои глубинные тайники. Осуществленный социализм нёс в себе двойственную природу, как положительную, так и отрицательную. И вот этим вторым, т.е. злом он был повернут ко мне. На всех и на всём словно накинуто было незримое «облачение», скрывающее душу и что творилось в ней. Удержать этот социализм с грядущим царством коммунизма было нелегко – повсюду светились лозунги «Вперед к победе коммунизма», в которые многие верили.

Шел декабрь 1949 года. В воздухе летало политическое напряжение. Школу подновляли, стенные газеты с яркими лозунгами, раскрашенными красными флагами, портретами тов. Сталина украшали классы. Звеньевые тщательно осматривали внешность пионеров: чистоту рук, формы, воротничков, галстуков, обуви. Шла неустанная проверка успеваемости. В газетах постоянно мелькали статьи о подготовке к великому празднику, дню рождения Сталина. Повсюду шли собрания и заседания, в которых обсуждалось проведение этого неизбежного ритуала на должном уровне. Словом, надвигалось событие большого общественного значения – 70-летия Великого Сталина.

Для сообщения в классе я выбрала речь Молотова, – она мне показалась более сдержанной и деловой. Кроме того, сам Молотов в окружении Сталина казался мне наиболее интеллигентным. Читая свои тезисы, я стеснялась таких эпитетов как «родной», «любимый», «гениальный» и пр. и опускала их: «Серьезная политика и вдруг такие интимные эпитеты» - думала я про себя. Сталина сделали народным кумиром, наделив его почти божественным ореолом, потому как, отобрав у народа Бога, знали, что массы нуждаются в замене его. Так были созданы Ленин и Сталин, наделенные всеми возвышенными эпитетами, но без эпитетов Святой и Бессмертный, каким был Бог. А раз Сталин не бессмертен, что же будет дальше?.. Ответ на этот вопрос знал только один человек…

Я сидела за партой и мучительно думала: «Как должно быть тяжело Сталину – человеку нести эту непосильную ношу – он же, в конце концов, не Бог. Каким надо быть атлантом, чтобы не согнуться под ней, не упасть и не быть раздавленным – и сколько он еще протянет?». Не знала я тогда, что ему оставалось всего 3 года.

фото 40 газета  1949 г -день рожд. Сталина. 2.jpeg

Газета 1949 года


Описанная выше обстановка в стране или проще среда, в которой мы жили, питала нас своими соками. Так, в школьных сочинениях о чём бы, или о ком бы мы не писали, всегда лейтмотивом звучали мысли о «нём», тов. Сталине. И когда во вступлении надо было об этом написать, душа моя раздваивалась: с одно стороны писать о Сталине –значит получить хорошую отметку; с другой стороны, душа выражала протест против такого подхалимства, и я колебалась, как былинка на ветру. Передо мной стоял вопрос: «что делать?» В письмах к тётушке Наташе я писала о своих раздумьях, и она успокаивала меня: «Пусть будет ниже бал, зато ты проявишь самостоятельность, останешься сама собой». Итак, на пороге стоял 1950 - год краеугольных изменений в нашей жизни…















Возврат к списку

Наверх