21 февраля в «Матисс-клубе» открывается выставка петербургского скульптура Льва Сморгона

21 февраля в «Матисс-клубе» открывается выставка петербургского скульптура Льва Сморгона 19.02.2019

21 февраля в «Матисс-клубе» открывается выставка петербургского скульптура Льва Сморгона, приуроченная к его 90-летию. Работы Сморгона выпускались сначала тысячами экземпляров в виде фарфоровых статуэток («Влас Прогулкин», «Девочка с метелочкой», «Набулся, наделся», «Воробьи», «Сплетницы»), а затем они вошли в жизнь миллионов детей в качестве пластмассовых игрушек («Гимнастка», «Володька», «Дядя Степа»). Знаменитые «Гимнастки», оленята и медвежата, фарфоровые «Сплетницы» и памятник «Ангел блокадного неба» – малая часть творческого наследия Льва Сморгона. Легендарный скульптор и художник работает с целым спектром материалов, начиная от фарфора и стекла и заканчивая гранитом, экспериментируя на протяжении уже 75 лет. На выставке покажут живопись, графику, скульптуру, а также работы по фарфору и стеклу.

«Матисс-клуб», Никольская пл., 6

Выставка работает с 21 февраля по 13 марта с 13:00 до 19:00 с понедельника по субботу

http://www.sobaka.ru/city/art/86237


Вся страна знает патриарха петербургского искусства по скульптурам и фарфоровым статуэткам и любит за знаменитые пластмассовые игрушки — медвежонка, олененка и Антошку.

С классиком поговорил его коллега, обладатель премии «ТОП 50» за 2014 год скульптор Павел Игнатьев.

Павел Игнатьев: Лев Наумович, вы окончили Мухинское училище, нынешнюю Академию Штиглица, по классу скульптуры, но стали художником в самом широком смысле слова. Как это получилось?

Лев Сморгон: А у меня по этому поводу есть отдельная теория. Скульптор — это кто? По моим представлениям — в первую очередь художник. Отняли у тебя мягкий материал, из которого можно что-то лепить, посадили на дачу, где камней тоже нет, — зато есть бумага и карандаш. Попались краски — значит, рисуешь красками. При этом твое внутреннее содержание никуда не делось. Человек все равно один и тот же. И вообще, я абсолютно уверен, что мы делаем одно художественное произведение в течение всей жизни — себя. Создаем самих себя, и не наше право оценивать, кого мы создали. Мне в следующем году будет девяносто лет. Ну сколько еще осталось? Год, два. Ну и что? «Того, что съедено, уже не отнимут», — говорят северные лайки, очень умные собаки. Все, что мной сделано, — то мое.

Павел: То есть конечным продуктом искусства вы считаете не зрителя, как полагал Карл Маркс, а самого художника? Создателю «Капитала», кстати, в этом году исполнилось двести лет.

Лев: Передайте Марксу мои поздравления и уж позвольте мне не согласиться с ним. Правда, важно понимать, о каком времени мы говорим. Вот когда-то до нашей эры художник для себя делал работы или для публики? Только для других. Древнегреческие скульпторы даже не подписывали свои вещи. По сути дела, это было народное искусство, которое создавалось по образцам. И, наверно, это было правильно для той стадии. В XIX веке дело дошло до передвижников, которые вели уже некий диалог со зрителем, звали кого-то куда-то. А во времена Серебряного века началась резкая деформация — появились попытки отключиться от буквального сюжета, от необходимости рассказывать и показывать.

Павел: Мы в гостях у вас в мастерской, где и бронзовые скульптуры Марины Цветаевой и Анны Ахматовой, и фарфоровые статуэтки, и пластмассовые куклы, и макет памятника Бродскому, и множество живописных работ. В последнее время вы отдаете предпочтение им?

Лев: Силы уже не те, и сейчас я беру в руки кисть, а не стек или перфоратор. А прежде я чрезвычайно редко участвовал в живописных выставках. Но однажды в 1970-е годы что-то меня дернуло и я понес свои работы на очередную выставку живописи Союза художников. Там вальяжно заседали такие солидные седовласые творцы в хороших костюмах, некоторые даже в югославских, явно заслуженные. Секретарь спросила у меня: — Вы кто? Как фамилия? — Да ведь мы же с вами двадцать лет знакомы, Елена Александровна. — Ну мало ли что, как фамилия? — Сморгон. — Ну пусть Сморгон, ладно. Что у вас? — Вот я принес тут шесть холстов, хотя знаю, что больше двух выставить нельзя, места у вас мало. Но чтобы у вас была возможность выбора, принес шесть. — Ну давайте их сюда. Подождите, они же у вас без рам! — Да. Без рам. Когда вы выберете, я обрамлю. — Без рам мы не рассматриваем. У нас никакой халтуры! Я тихо веревочкой перевязал свои работы и ушел.

Павел: А с какого года эта мастерская ваша? Вы были первым ее хозяином?

Лев: С 1979-го. Нет, не первый. До меня в ней работал скульптор Андрей Хаустов. У него был брат, знаменитый и официально признанный поэт, Леонид. Андрея в семье не очень ценили на фоне брата — он им казался художником-неудачником. И, к сожалению, рано умер.

Павел: Но у него была как минимум одна скульптура, благодаря которой он вошел в историю.

Лев: Да-да. Играющий на свирели мальчик-пастушок, установленный на могиле композитора Даргомыжского в Александро-Невской лавре. А теперь кто помнит его брата? Зато статуя осталась, и от нее сам композитор выигрывает — хочется его музыку послушать. Причем это была дипломная работа Хаустова.

Павел: Недаром говорят, что в России что-то достойное надо успеть сделать в молодые годы. В этом смысле вы — редкое исключение из правил. А у вас тут в мастерской и Ленин присутствует.

Лев: Да, он. Кормилец — сделаешь одного, а потом на полученный гонорар можешь целый год спокойно пять-шесть работ для себя создавать. И не только кормилец, но и тренер. Я на нем отрабатывал методы абстракционизма: как проходят границы формы между фасадной плоскостью головы и боковой, как со четаются объемы: например, цилиндр шеи и шар головы.

Павел: Много его сделали?

Лев: Да, много. Правда, до определенного момента я следовал своей собственной установке, что ни одного Ленина лепить не буду. Антисоветчиком был.

Павел: Как это получилось?

Лев: Просто аналитический взгляд на все то, что происходило вокруг. Но больше всего меня раздражал не Ленин как таковой, а то, что я должен делать то, что «они» хотят. Что начальство прикажет. Вот этот принцип бесил. А в 1968 году я встретил художника Владимира Петровича Волкова и под его влиянием стал очень сильно меняться. По мнению Волкова, чтобы двигаться вперед, нужно быть формалистом. То есть твои мысли и желания должны находиться в области формы. Там ты должен искать внутреннее удовлетворение. И чтобы обрести себя, нужно было «уйти с прилавка». Потому что прилавок — это творчество для публики, для того, чтобы твои работы покупались. То есть мне надо было отказаться от игрушки, от фарфора — от того, чем я в те годы успешно занимался. Я поехал искать себя на Урал — в край своего детства, где находился в эвакуации во время войны. Там я много рисовал, постепенно пришел в себя и, когда вернулся, стал осваивать камень. Опыт игрушки подсказал мне интересный ход: соединять отдельные камни на шарнирах. Это повлияло на весь пластический строй скульптуры, да и на все мое мышление. А последнюю куклу я придумал и сделал в 1972 году, так что двадцать лет я на это убухал.

Павел: Надоели они в какой-то момент?

Лев: Нет. Я как мастер стал просто не нужен. Пришли новые технологии: появился, например, такой станок, который нажатием пресса одновременно выпускал восемнадцать ног, рук или голов. А мои целлулоидные куклы делались малыми сериями, каждая отдельно, по форме-матрице. К тому же я все свои модели продумывал с расчетом на то, чтобы их сложно было исказить в процессе производства. А теперь целлулоид вообще не используется. Первые мои игрушки были из прессованных опилок — засыпался в них клей и получался мой «Володька». Две половины склеивались, полировались вручную. Сейчас так никто не работает. А людей, которые воспринимают игрушку как искусство, — их раз-два и обчелся.

Полный текст статьи: http://www.sobaka.ru/city/art/74883


Возврат к списку

Наверх