«Хранить вечно»

«Хранить вечно» 30.01.2019

Как только в «Манеже» открылась фантастической красоты выставка «Хранить вечно», весь Петербург задался вопросом: кто все это придумал?

Отвечаем: художник-сценограф Вера Мартынов.

Как вообще случилось, что директора четырех музеев — Петергофа, Царского Села, Павловска и Гатчины — вдруг решили организовать к своему столетию не традиционную выставку, а совершенно необычный музейно-театральный проект? До этого вы часто бывали в наших пригородных дворцах и парках?

Ни в одном и ни разу.

То есть как?!

Да. Приступая к работе, я все делала вслепую.

«Хранить вечно» — первый масштабный иммерсивный выставочный проект в Петербурге. Посвященный 100-летию создания пригородных музеев в бывших царских резиденциях, он был призван рассказать их трагическую биографию языком современного театра. Режиссер Андрей Могучий и художник Вера Мартынов использовали подлинные экспонаты, декорации и бутафорию, помогавшие перенести зрителя то в раззолоченные залы дворцов, то в советский парк культуры и отдыха, сделать их свидетелями эвакуации коллекций, блокадного опыта музейных работников и послепобедной разрухи. Научную основу инновационного мультимедийного проекта обеспечили сотрудники музеев-заповедников, а авторский сценарий на документальной основе написала завлит БДТ Светлана Щагина. Голосом спектакля-выставки, который посетители слышали в наушниках, стала Алиса Фрейндлих.

А когда этот проект появился в вашей жизни?

Еще когда в 2016 году мы заканчивали «Грозу» в БДТ, где я была художником, Андрей Могучий уже говорил о пригородных музеях и их желании нестандартно отметить свой юбилей. Потом все было как всегда: у Андрея были дела, у меня дела, мы забыли про это. А затем раздался телефонный звонок с вопросом: «Ты можешь прямо сейчас приехать в Петербург?» Я собралась и приехала. Это был январь 2018 года, и уже нужно было сдавать готовую концепцию, у предыдущей команды, которая работала над проектом, «что-то пошло не так», и требовалось прыгать в процесс с трамплина. Это была своего рода «миссия невыполнима» — я чувствовала себя хирургом, который вошел в операционную и увидел больного в тяжелом состоянии, с которым нужно что-то делать немедленно. Это не удивительно и не странно: с большими, да еще и экспериментальными проектами, у которых множество организаторов, похоже, только так и бывает. Сегодня оперирую я, завтра — меня. Параллельно у меня выпускался спектакль в Хорватии, поэтому поначалу я удаленно напитывалась впечатлениями, информацией и затем сделала всю композицию, исходя из планировки «Манежа». А уже потом мы занимались ее наполнением и разработкой. Мое любимое выражение — «Кто работает долго, тот работает быстро». Ты можешь месяцами что-то обдумывать, а потом все делается за пару дней. Я очень много чего узнала интересного за время работы.

Каким образом?

Даже побывав во всех этих музеях, я, конечно, не могла понять все, что нужно, за те один-два дня, что провела в них. Приходилось очень много гуглить, читать дневник Николая II, разно­образные воспоминания, смотреть документальные фильмы, хронику, фотографии и картинки, которые в итоге складывались в папку в компьютере весом несколько гигабайт — возник такой гигантский мудборд. Разумеется, мне прислали основополагающие факты из истории этих музеев, сотрудники отобрали море предметов к выставке. И со временем я начала понимать, что подходит к этой истории, а что нет. К тому же уже подключилась огромная команда.

Очень помогло то, что незадолго до этого я работала над проектом Eternal Russia в берлинском театре Hebbel am Ufer — мы готовили его в 2017 году вместе с театральным критиком Мариной Давыдовой и композитором Владимиром Ранневым к 100-летию русской революции. Очень похожую тему я прорабатывала там с другой точки зрения: наш спектакль-инсталляция в Берлине про мутацию пространства, которое, меняясь, не меняется, про то, как правое кажется левым, а красное — серо-зеленым. Изучив события революции, я стала гораздо легче ориентироваться в том, что происходило в пригородных резиденциях в 1918 году и в следующие 100 лет.

Сильно ли изменился первоначальный замысел в процессе работы?

Незначительно. Например, у нас по-другому должны были выглядеть послевоенные руины дворцов, но, когда я увидела в Петергофе склад, в котором лежат мраморные обломки, все эти головы, пальчики, крылья, куча поломанных существ, я поняла: здесь можно вовсе отказаться от бутафории. И дальше я уже приходила во дворцы-музеи и говорила: «Первым делом мне нужно в „обломки“».

Сколько подлинных экспонатов было на выставке?

400 предметов, очень много.

А где вы искали ту бутафорию, которая создавала нужную вам атмосферу?

На блошиных рынках, в антикварных магазинах.

Вы изначально предполагали закончить все 1945 годом или собирались задействовать и второй этаж «Манежа», доведя повествование до наших дней?

Планировали использовать и второй этаж — там должна была появиться библиотека музейных предметов с их «биографиями». Но на это не хватило ни времени, ни средств. Да и экскурсия в наушниках в этом случае продолжалась бы не полтора часа, а все три.

У города нет психотерапевта после блокады — никто не слушает людей

Как реагировали на ваши предложения музейщики?

Поначалу, когда они увидели меня в леопардовой шубе, некоторым показалось, что происходит какая-то диверсия: приехал неизвестно кто, да еще и из Москвы. Но когда они выслушали идею, то сказали, что она им понятна. А к моменту, когда музейщики оказались на монтаже выставки, мы все уже стали одной командой. После завершения выставки мы устроили наше внутреннее командное закрытие, и столько прекрасных слов в свой адрес я вообще никогда не слышала в таком количестве и в таком качестве. Должна признаться, что этот проект принес много человеческих открытий и сломал много стереотипов.

Да, уж что-что, а сказать музейные работники умеют. Думаю, они не ожидали, что получится такой резонанс, а очереди в «Манеж» напомнят хвосты жаждущих попасть на выставку Ильи Глазунова в конце 1980-х.

На мой взгляд, этот успех ни о чем особенно хорошем не говорит — мы здесь ни при чем. Просто люди в Петербурге изголодались по качественным, близким им проектам. Узнав, что «весь город стоит в очереди» на нашу выставку, я зашла в несколько музеев и тогда поняла, почему все так стремятся на «Хранить вечно», — конечно, если приклеивать экспонаты на синий гнутый картон и подписывать их на таких же картонках серого цвета, ждать наплыва посетителей не придется. Этот город — архитектурный шедевр, хорошо бы открыть наконец затхлые музейные каморки и перестать трястись над лампадой XVIII века — ничего с ней не случится. Надо пустить молодых и талантливых, которым негде себя проявить и которые болтаются по полуразвалившимся фабрикам. С уверенностью могу сказать: замечательных современных художников и кураторов в России много и попасть внутрь больших институций им очень непросто. Практически невозможно. Художники не вандалы. Нужно лишь проявить немного доверия и тепла по отношению к ним, и все забурлит жизнью.

Что, по-вашему, еще стоит сделать Петербургу?

Я считаю, что городу совершенно необходима биеннале — современного искусства или архитектуры. Петербург просто создан для этого. Больно видеть очередной треш-бар в особняке с лепниной на потолке и каминами, где над всей этой эстетикой XVIII–XIX веков неталантливо стебутся или разрушают ее. Между тем нигде в мире, пожалуй, нет такого количества сохранившихся дворцов и особняков. Представьте, что в Петербурге собираются ведущие художники или архитекторы мира — сначала они приезжают пожить и посмотреть город, выбрать площадку, обсудить свои проекты. Это несколько сотен креативных человек со свежим взглядом на город. Затем они возвращаются уже с реализованными проектами на открытие биеннале. Потом их выставки остаются здесь на полгода, привлекая миллионы туристов, которые приезжают сюда уже не только потому, что город красивый, но и потому, что он рождает новые смыслы. Ведь художники, работающие в области современного искусства, они как собаки: грозы еще нет, а они уже про нее лают. Это очень ценные люди с невероятной интуицией! И получится интеллектуальный мундиаль — я ничего не имею против футбола, но Петербургу все-таки больше подходит ажиотаж на тему искусства. И продолжая эту тему — когда я узнала, что в городе нет музея современного искусства, я могла только вымолвить: «Подождите, как нет?! В таком мегаполисе, как Санкт-Петербург, не уступающий мировым культурным столицам, нет большого музея современного искусства уровня Токийского дворца в Париже или нью-йоркского МoМA?» Мне отвечают: давайте подождем, будем молиться, и, может быть, Абрамович или еще кто-то однажды и здесь что-нибудь построит. C одной стороны, я наблюдаю в Петербурге снобизм по отношению к Москве, а с другой — вечное ожидание, что столица что-нибудь подарит. Между тем Петербургу необходимо перестать сравнивать себя с Москвой. Конечно, Москва ядреная, обращает на себя внимание. А Петербург — это такой интеллектуал-красавец, который находится в перманентной депрессии и погрузился в свое прошлое, как в сон. Перевес здесь явно не в пользу современных практик.

И еще у города есть мощнейшая травма: когда произносишь слово «блокада», вокруг двадцать человек на тебя оборачиваются. И с этой проблемой надо работать, чтобы она не была как нож в сердце, чтобы переработать ее и идти дальше. И дело не в музее блокады, не в том, чтобы сказать, какой героический у нас народ. Нет, это реальная травма каждого жителя этого города, про всю полноту которой я не знала до подготовки этой выставки. Мы как-то сидели в кафе, обсуждая с друзьями блокадную историю, и оказалось, что даже девочке-официантке лет восемнадцати есть что сказать на эту тему. В такие моменты понимаешь: «О боже, как же это все передается из поколения в поколение…». И никто не слушает людей — нет психотерапевта у целого города. А ведь современное искусство и есть такая психотерапевтическая практика. Оно как раз с подобными вещами и работает — существует просто гигиеническая необходимость впустить его в город. В процессе подготовки выставки я этот город прямо полюбила и живу здесь уже более полугода.

Ах вот как!

Когда летним вечером садишься в лодку на набережной и проплываешь под мостами, видя, как густеют сумерки, аж сердце замирает. А мне такие эмоции необходимы, я за ними обычно езжу куда-то за границу, в Италию например. При этом в Петербурге нет ощущения чужака, все вокруг говорят по-русски. И вот это сочетание офигительных впечатлений и полного понимания контекста и создает невероятные ощущения. Когда я впервые провела в Петербурге несколько дней не в режиме «вокзал — гостиница — аэропорт», а потом приехала к Андрею (Могучему. — Прим. ред.) со своими восторгами, он засмеялся и сказал: «Так давай к нам!» Весь август я монтировала видео для проекта «Хранить вечно», выходила из БДТ в шесть утра, шла вдоль идеальной глади Фонтанки и вспоминала всех поэтов Серебряного века сразу: там такая дымка клубится, что можно умереть от восторга. А затем во время монтажа выставки возвращалась ночью из «Манежа» и постоянно видела развод мостов: едешь на велосипеде вдоль Невы, а параллельно с тобой с той же скоростью плывет огромная баржа. Ну где еще возможно такое?

Фото: В зале проекта «Хранить вечно», посвященном состоянию музеев-заповедников после войны, были собраны обломки подлинных экспонатов из их собраний.

Полная версия: http://www.sobaka.ru/city/art/85091

Возврат к списку

Наверх