Конкурс на памятник А. С. Пушкину

Конкурс на памятник А. С. Пушкину 07.06.2019

В 1872 году был объявлен первый открытый конкурс на проект памятника А. С. Пушкину. 22 марта 1873 года на Большой Мещанской (ныне Казанской) улице, в доме Опекунского совета (совр. дом №7) открылась выставка моделей памятника поэту. По итогам выставки в журнале «Всемирная иллюстрация» была напечатана статья, которую мы предлагаем вашему вниманию.

Другой материал, посвященный пушкинской теме, можно посмотреть здесь.

                               
                          
                           Выставка моделей памятников Пушкину, в С.-Петербурге.

Поставить памятник Пушкину… Да. Задача не из легких. А между тем, она – дело общественной совести; эта задача – перчатка, брошенная временем нашим современным ваятелям, и какая перчатка?

Слабыми, неумелыми руками потянулись за нею наши художественные силы, исполнили все, что было нужно для того, чтобы нагнуться за этой перчаткой; нагнулись… да так и остались стоять, подобно царедворцам на королевских выходах большого и малого Трианона: образуя фалангу выгнутых спин разных цветов, величин и достоинств.

Картина, близкая к карикатуре по своей внешности, но еще более близкая к правде по внутреннему смыслу.

Невеселые мысли теснились в голову посетителя, обходившего одну из зал IV отделения собственной Его Величества канцелярии, на Мещанской, в которой выставлены были, на последних неделях поста, модели памятников Пушкину. Этими моделями ответили художник на конкурс, объявленный комитетом за несколько месяцев тому назад.

Комитет предоставлял художникам полную свободу и требовал только, чтобы все проекты были исполнены скульптурно; премии, назначенные им, были довольно значительны. Комитет был прав во всем этом, но он поторопился назначить слишком скорый, после объявления конкурса, срок для представления моделей. Ошибка отчасти объясняется тем, что вопрос о памятник е Пушкину становился хронической болтовней и комитету хотелось бы во чтобы то ни стало покончить с этим салонным, постыдным фазисом его истории.

Благая цель достигнута и модели были выставлены.

Их было всего только 15, и все они, без всякого исключения, не могут, не имеют права, не должны быть приняты. Этот повальный приговор резок, но хуже будет, если отольют в бронзу т поставят на площадь одну из этих гипсовых кукол, не т о апостолов, не то Квазимодо, и будут уверять набегающие столетия в том, что это: Александр Сергеевич, тот, знаете, наш, первый, единственный…

Но нет, этого не будет, и только уверенность в браковке всех 15 номеров призывает нас к слову. Иначе не стоило бы и говорить.

Прежде всего надо условиться в том: что такое памятник, и какого памятника хотят Пушкину?

Перевезти в Москву гранитную глыбу, которая красуется здесь подле павловских казарм, и назначалась когда-то для исполнения одного из двух тех изваяний Казанского собора (глыба, назначавшаяся для другого изваяния, покоится в песчаных наносах устья Невы), длинные постаменты которых справа и слева у колоннады пусты до сих пор, – перевезти ее в Москву и, сделав на ней надпись «Пушкину», поставить на площадь – значит поставить Пушкину памятник. Он будет не лишен характерности, даже известного рода поэтичности, если хотите, и будет вечен.

Не нравится вам этот тип, не того вы хотите для памятника, обратитесь к другим родам. В эпоху падения греческого искусства, в эпоху цезаризма, изобрели для этой цели колонны. Великие художники греки не понимали возможности, смысла в отдельно стоящей колонне; для них колонна, по самой идее своей, по значению капители, базиса и легкой вздутости (энтазис) тела ее, – была архитектурным фактором, назначенным прежде всего для поддержки тяжести; у греков колонна была одной из звуковых фибр, одной из струн того гармонического аккорда, который назывался храмом, портиком. Солдатский Рим выхватил колонну из общего строя, воткнул ее на площадь, поставил на нее, так высоко, что и видеть нельзя фигуру консула, полководца, претора и приказал считать эту художественную безобразность – памятником. Если цель – только напоминать, то она отлично достигается колонною и таких напоминаний, в колоннах и обелисках, по всей Европе много.

Не хотите вы этого для памятника Пушкину? так обратитесь к третьему типу. Сделайте то, что так любили делать в прошлом столетии. Когда, измельчавши, художество не смело рискнуть крупным творчеством, а скульптура отвыкла от работ свободно стоящих фигур и в чахоточных усилиях искала для своих рельефов и медальонов опоры архитектуры; жидкое тело его требовало поддержки костей. Возведите, более или менее красивую, пожалуй, в чисто русском стиле, каменную кладку того или другого рисунка; орнаментируйте ее, пожалуй, деталями и вделайте хороший, схожий медальон Пушкина. Это будет тоже памятник, и таких много, и между ними есть весьма удачные.

Памятником будет, наконец, и отдельная фигура Пушкина, на более или менее богатом пьедестале. Допуская, что фигура его сочинится и выполнится безукоризненно, довольны ли вы будете этим? и этого ли хотели? Города всех стран света имеют подобные одно-фигурные памятники, отличающиеся костюмами и атрибутами. Главная задача, в этом случае, сосредотачивается в характеристике личности и, если не искать большего, – можно вполне удовлетвориться и этим. Это будет просто и без претензии и, может быть, по плечу нашим художественным силам.

Который же из типов, перечисленных нами, может подходить к случаю, занимающего нас в настоящую минуту; который из них мерещился и мерещится многим при мысли о том, что Россия ставит, должна поставить памятник Пушкину?

Россия – Пушкину?! Да, в таком случае, ни один из названных типов не годится. Тут ни колонны, ни медальона, ни отдельной статуи недостаточно. Тут нужно, непременно нужно, чтобы, помимо характеристики личности, весь памятник имел свою особую, ему одному присущую, жизнь и мысль, которые бы сквозили в нем в полной своей самобытности и художественном особничестве. Тут нужно дать памятнику «что-то» такое, что бы выделило его из тысячи других памятников, настоящих и будущих, как выделился сам Пушкин, и не требовало ни подписей, ни объяснений; «что-то» такое, чтобы одухотворяло все создание, было разлито по нем и делало однородными все скульптурные и архитектонические массы.

Одно из двух: или Пушкин не на столько историческая личность, не на столько самобытен в своем «я», чтобы дать содержание самобытному, имеющему «свою мысль» памятнику (статую можно сделать со всякого из нас), – или, если Пушкин имеет свое полное, неоспоримое, историческое «я», – в таком случае памятник его должен иметь и свою мысль, и свою самобытность (такого памятника нам, лицам не историческим, сделать не возможно).

Исходя из этой точки зрения во всех пятнадцати моделях, присланных на конкурс, нечто похожее на мысль было заметно только в одной из них, в самой безобразной, в самой неприличной по выполнению, фигуры которой, длинные, как дождевые черви и выкрашенные под бронзу, свидетельствовали с достаточною ясностью о том, что приславший их, конечно, не скульптор. Мы думали сначала, что он просто шутник. Но длинное объяснение, лежавшее подле на столе, изменило наше мнение. Оно сообщило нам, что именно должны были представить эти невозможные уроды, и, как это ни грустно, но только в этой модели могли мы признать «что-то» схожее с мыслью, с индивидуализацией, совершенно необходимой для памятника, предложенного на конкурс. Согласно объяснению, Пушкин, стоящий на пьедестале, представлен декламирующим; на 4-х углах пьедестала, внизу, находятся четыре фигуры, изображающие представителей живого слова русского царства: песенника, гусляра, монаха и халяву (актера). Заслышав Пушкина – все они замолчали. Мысль оригинальная, весьма счастливая, но крайне трудная для скульптурного изображения. Дайте ее разработать талантливому художнику; пусть он сделает облик Пушкина возможным; пусть изобразит он достаточно наглядно то, что сказано в объяснении, даст соответствующее положение четырем фигурам пьедестала, прислушивающимся к речи Пушкина и против воли замолчавшим, и вы увидите тогда, будет ли модель смехотворна, как смехотворна она теперь, не задавит ли она все остальные своей жизненностью, своей мыслью. Может быть имеется мысль и в модели №5. Пушкин, завернутый в плащ, стоит на четырехгранном базисе. Русская девушка пишет на базисе надпись, а парень венчает эту надпись венком. Не дурно для комнатной фигурки, – но слишком конфектно для площади. Кроме того, сама мысль заимствована от модели памятника Пушкину работы покойного Пименова.

Все остальное… впрочем, исследовать вещи по номерам дело скучное и совершенно лишнее. Все они безличны. Все они сводятся к следующему: Пушкин (более или менее удачный), сидя или стоя, красуется на пьедестале (более или менее удачном); на некоторых пьедесталах есть рельефы или целые группы из произведений Пушкина (опять таки более или менее удачные); в шести моделях призваны к участию еще и изображения муз и аллегорий, с крыльями и без крыльев; весьма существенную часть памятников составляют шляпы Пушкина, и цилиндр Евгения Онегина, там, где он появляется в рельефах или группах.

В общем и в частном, хаос, холод, бессмыслица, бездарность, – совершенная атрофия скульптурного творчества и художественного чутья.

Мы не знаем, например, ни одного случая из скульптурной практики, где бы художник позволил себе окружить главную фигуру поэта или художника изображениями фигур и сцен, созданных им, и дать им равное с автором, их создавшим, пластическое развитие. Ведь Пушкин был когда-то плотью и кровью, – а Евгений Онегин и Алеко никогда не существовали. Отлить Пушкина и Евгения Онегина из той же бронзы, в ту же величину, отдельными, свободно стоящими фигурами, на одном и том же памятнике, по крайней мере бессмыслица. За справедливость этого говорит здравый смысл и история всей скульптуры, всех стран и веков. Просим дать нам образчик противного и разубедить нас в том, что подобное отступление от основного закона «концентрации впечатления», разобьет внимание смотрящего на памятник и лишит самый памятник всякой органичности. Скажем более: чем лучше, чем совершеннее будут выполнены группы пушкинских героев и героинь, тем дальше отодвинется, тем незначительнее станет фигура самого Пушкина. Причины этого ясны сами собою, – и они составляют самую крупную, самую неизменную ошибку в тех моделях, где фигуры постамента давят своим развитием фигуру Пушкина. Таковы номера 2, 10, 12, 13. Как нам кажется, этот тип памятника должен вовсе не допускаться.

Далее. Введение в памятник всяких муз и аллегорий, давно отживших свое время, положительно никуда не годится. Нам припоминаются слова Горация, утверждавшего, будто поэты только тогда прибегают к болтовне, к длинным описаниям картин природы, когда им не о чем говорить. Музы и аллегории это болтовня скульптуры. Сажать на памятник музу (№№9 и 10), или гениев веселого и драматического эпоса (№6) или ангелов (№№14, 15) значит признавать, что при таком ничтожном задании, как памятник Пушкину, иначе не обойдешься, – материи мало. Совершенным же абсурдом является изображение слетевшего, или летящего гения, прилепившегося одним из концов своей одежды к более прочным частям памятника (№14); это скульптурный фокус и насмешка над законами статики.

Мы не скажем ни слова о таких вещах, как прижимание Пушкиным лаврового венка к груди (№4), движение, составляющее всю суть памятника, или про Пушкина-проповедника (№10), простирающего руку к небесам, или про Пушкина-горбатого (№1), – все это, и многое другое, звучит такою фальшью, что никаких решительно комментариев не требует, – но мы должны обратить внимание еще на одну, существенную, общую черту всех моделей, а именно на постаменты.

Ошибочно рассуждают те, кто думает, что постамент дело не важное, – а так именно думали все художники, участвующие в конкурсе. Постамент – это пролог и эпилог памятника; он играет роль уравновешивающую, примиряющую все отдельные, составные части художественного создания; он служит архитектонической основой, и своими размерами, гармонией своих частей успокаивает глаз и отделяет от всего окружающего то, что на него поставлено. Из всех пятнадцати постаментов, нет ни одного мало-мальски годного и глаз посетителя поражался самым неприятным образом их бесхарактерностью. Неужели, думали посетители, великолепные архитектонические мотивы русского стиля, давшие столько материала нашим архитекторам: Тону, Рязанову, Макарову, не могли помочь художникам при моделировании памятника Пушкину? Где же, думали посетители, уместнее было бы применить их, как не здесь? а между тем их-то именно и нет, а есть старые, изъезженные мотивы гирлянд и венков, намозолившие глаза на всех кладбищах и вовсе непригодные в настоящем случае.

В общем и в частном, повторяем: хаос, холод и совершенная атрофия скульптурного творчества.

Из фигур Пушкина, если довольствоваться одной фигурой, более других подходили бы только две (№8 и №№13 и 15, повторение одной и той же), но остановиться на них тоже невозможно. Остальные или, попросту, безобразны, или так театральны, так резко-неприятны, даже непонятны, что о них и речи быть не может.

Мы выразили выше наше мнение о том, что время, данное художникам, было слишком коротко. Комитет, считающий в числе своих членов людей, глубоко понимающих художество, конечно, продлит конкурс и исправит свою ошибку. Может быть, время принесет нам что-либо лучшее, что-либо возможное для выполнения в бронзе, а до тех пор надо считать вопрос о памятнике открытым и первый опыт вполне, радикально неудавшимся.

                                                                                                                                                   С.

                                  Всемирная иллюстрация, 1873, т. 9, №17 (№225), 21 апреля.



Возврат к списку

Наверх