Нужен ли Петербургу главный городской дизайнер

Нужен ли Петербургу главный городской дизайнер 08.11.2014

Сегодня Иван Уралов – профессор СПбГУ и Института им. И.Е. Репина РАХ. В общем, учит. Но я с ним встречаюсь как с бывшим главным художником Петербурга, подразумевая при этом, что бывших главных художников не бывает. Забегая вперед скажу: все время, пока мы разговаривали, я думал: а почему сейчас не Уралов главный художник? Почему этот пост занимает человек, увы, не обнаруживший за полтора года ни вкусов, ни пристрастий?

– Иван Григорьевич, вы были главным художником 10 лет.
– С «копейками». С 1994-го по 2004 год.

– Сегодня главный художник Александр Петров. И что обращает внимание. Вы были заметны в городе как участник процесса формирования эстетики городской среды, как личность, после вас все просто незаметны. Как вы считаете, Петров что-то делает? И что в принципе должен делать главный художник Петербурга?
– Главный художник Петербурга не может не быть личностью. Он просто не имеет права быть профессиональным чиновником. Конечно, де-юре и главный архитектор, и главный художник города – чиновники, но желательно, чтобы де-факто это были люди пассионарные. Я всегда боялся вот чего сам. Что я могу оказаться человеком, похожим на сотрудника почты, который ставит штемпель на почтовое отправление. Письмо к нему приходит, получает штамп и отправляется дальше. Вот это страшное явление для человека, который должен определять в той или иной степени политику эстетическую, архитектурную в городе.

– А чем тогда главный художник от главного архитектора отличается?
– Главный архитектор – градостроитель. А главный художник – городской дизайнер.

– То есть человек, отвечающий за эстетический облик города, включая и то, как выглядят архитектурные объекты?
– Да, это человек, деятельность которого направлена на формирование гармонии среды. Туда входит и малое, и большое. И цвет, и объем, и пластика, и силуэт, и городской дизайн, монументальное и средовое искусство... Архитектура на уровне глаз человека. Все то, что делает город эстетически привлекательным или непривлекательным явлением.

– Тогда нынешний главный художник пока даже не почтовый чиновник, его просто не видно, не слышно… Это как? Оцените.
– Я могу оценить, поскольку я был одним из тех, кто положительно отнесся к самой идее пригласить на должность главного художника города Александра Петрова. Честно говоря, кандидатур чрезвычайно мало. Почти нет. Либо люди не соглашаются, либо люди по возрасту не годятся, либо они не готовы по масштабу своего собственного творчества или взгляда на предмет для подобной работы.

– А Петров, которого не видно и не слышно, по всем масштабам готов?
– Это очень талантливый дизайнер-архитектор, он по образованию дизайнер, но занимается архитектурным дизайном, он большой выдумщик, он способен делать очень интересные предложения, очень острые, настолько, что в значительной степени они, увы, не реализованы. Он такой человек, который выигрывает конкурсы. Он выигрывает международные конкурсы в Японии или где-нибудь еще, получает первые места, делает совершенно блестящие, очень оригинальные предложения. У него есть ряд интересных проектов и для Петербурга. Я был абсолютно уверен, что Александр Глебович, как живой творческий человек, сам – динамичный художник, что он этот тлеющий или уже погасший костер снова зажжет. Но пока не могу сказать, что это происходит. Мне кажется, что он с трудом привыкает – а времени прошло немало, оно быстро идет – с трудом привыкает к своей должности, мне кажется, его начинает засасывать бюрократическая система. Прорывных действий он еще, видимо, не совершил, и совершит ли – мне трудно сказать. Но я очень на это надеюсь.

– Пока от него нет ни инициатив, ни каких-то исходящих от него запретов хотя бы на установку дурацких памятников, не говоря уже об архитектурных сооружениях.
– Да дело не только в памятниках!

– Просто памятники и наружная реклама – это то, с чем люди связывают фигуру главного художника, чего ждут от него. Вмешательства, упорядочения. Все же видят хаос.
– Вот вам о хаосе. Когда я пришел в КГА в 1994 году, я попал, наверное, в самое сложное за всю историю комитета и города время. Старую систему управления сломали, новая – формировалась. Именно в это время появился рекламный бизнес. И размножился непомерно. В то же время, на протяжении долгих лет в городе не создавалось монументального искусства, в частности, скульптурной пластики, деньги из бюджета перестали на это отпускать. Однако возникли инициативные предложения – сначала маленькие, робкие, а потом все больше и больше. Дарения, инвестирования…

– Пик дарений – 2003 год.
– И до этого тоже были. Это было невероятно сложное время. У меня все время было ощущение, я его не раз высказывал, что я стою на железнодорожных путях и пытаюсь остановить состав. Одной человеческой силой, упираясь в движущийся паровоз. Я его точно не остановил, но я его замедлил. Я попытался все-таки создать определенную регламентацию эстетики городской среды, постарался воспитывать людей…Это касалось устройства первых этажей (оно ужасно и до сих пор), оборудования фасадов, рекламы, вывесок и прочего. Был создан целый блок архитектурно-художественных регламентов. Я пытался создать действующую единую структуру, единую иерархию инстанций контроля и принятия решений. Можно по-разному относиться к конкретным личностям…

– Это вы про Олега Харченко?
– …но был главный архитектор, он входил в правительство Санкт-Петербурга, он не стал вице-губернатором, но доходил в принципе до этой должности, под ним был главный художник, главный инженер, начальник управления застройки города. ГИОП до 1996 года также входил в КГА. Потом стало все расслаиваться, ГИОП получил самостоятельность, потом и председателем КГА стал отдельный человек, а главный архитектор уже не был председателем, а должности главного художника вообще не стало... Лебедь, рак и щука разошлись в значительной степени. Я-то считал, что тогда надо создать еще один комитет и иметь три комитета: комитет, который занимается градостроительной и архитектурной политикой, комитет, который занимается охраной наследия, и комитет, который занимается эстетикой городской среды. И на стыке интересов этих комитетов скорее можно было бы достичь средовой гармонии.

– А было в КГА управление эстетики городской среды.
– А случилось иначе. Должность главного художника коллапсировала, возможности не расширились, а сузились.

– Это при губернаторе Яковлеве?
– Нет, потом, уже при Валентине Матвиенко. Начались внутренние раздоры, как я понимаю, борьба за сферы влияния в управлении эстетики, и возникла должность главного ландшафтного архитектора, который отвечает за цветочное оформление, а теперь еще и за пробивки в фасадах отвечает… Мне совершенно неясна сегодняшняя иерархическая структура службы главного художника и место в ней собственно главного художника. Главный художник сдвинулся на роль человека, который не определяет политику. Параллельно уменьшилась роль той части Градостроительного совета, которая называлась художественной секцией, потом просто стала называться рабочей группой по монументальному искусству. И таким образом из этой части Градсовета де-факто исчезли те области ответственности, которые относятся к благоустройству, к дизайну среды. Рассматриваются только памятники. Мне уже стало неинтересно ходить в рабочую группу по монументальному искусству, потому что как такового монументального искусства нет, никто не занимается вопросами благоустройства или формирования общественно значимых интерьеров, в метрополитене, например.

– Помимо метрополитена есть еще такой важный сюжет эстетики городской среды, как набережные. На них «волчья стая» накинулась с особым зверством.
– Я дистанцировался бы от подобных определений. Мне лично они претят, хотя доля правды в этом есть. Вообще, в нашем «умышленном» городе огромную роль должен был бы играть и Градостроительный совет. И Художественный совет.

– А когда вы были во власти, были попытки сделать решения Градсовета обязательными для исполнения?
– Скорее, он в это время неуклонно терял свои права. Он планомерно, мало-помалу, под нажимом все усиливавшейся рыночной экономики терял права и возможности. Сначала это вызывало, может быть, даже удовлетворение, потому что одновременно вроде бы уходила командно-распорядительная система, мы переставали рассматривать архитектуру как спичечный коробок, положенный на донышко или на бочок, точка-тире Свердловской набережной исчезала… Но что мы получили взамен? Взамен мы получили систему «управляемого» хаоса. Петербург, теряя ансамблевые принципы застройки, перестает быть Петербургом. Он становится Шанхаем. Шанхай – хороший город, очень интересный. Это город, где демонстрируются: а) деньги; б) технологические возможности и достижения. И возникает не эстетическая, а технологическая конкуренция: «Знаете, а мы можем сделать не хуже, чем вы, а может быть, и лучше». На самом деле для Петербурга – не барское дело с кем-то соревноваться. Как говорил мой учитель Андрей Андреевич Мыльников, Петербург – это самый античный город Нового времени. Потому что он построен по всем законам гармонии по отношению к человеку. Сейчас Петербург, к сожалению, эту гармонию стремительно теряет.
Роль главного художника с учетом этого чрезвычайно важна. И на этой должности нужно быть смелым. В конце концов, ничего страшного, если ты лично потеряешь чиновничью должность и зарплату.

– Сказал Уралов, который десять лет просидел на этом месте!
– Я не «просидел». Когда пришел, я сказал, что не собираюсь стать чиновником. Я не собираюсь прожить чиновником свою жизнь, а собираюсь послужить родному городу – я из блокадной семьи.

– А Петров дрожит и боится?
– Я не думаю, я надеюсь, что он не дрожит и не боится. Я жду от Александра Глебовича Петрова подвигов. Я жду от него подвигов!

– А почему ни он, ни главный архитектор не выступают с заявлениями, с оценками? Глупо, что я вам задаю эти вопросы, но они все чего-то боятся.
– Не знаю, чего они боятся, чужая душа – потемки.

– Потерять место – чего еще можно бояться.
– Не хотелось бы так думать. Возможно, это так.

– Итак, вы обрисовали уменьшение объема функций, полномочий и вообще возможности вякнуть…
– Я не совсем понимаю, какой сейчас у главного художника функционал.

– Никакого!
– Думаю, что никакого.

– И вот, рассуждая логически, прихожу к выводу: эта ситуация с нулевыми функционалами у главного художника и, как я думаю, у главного архитектора была создана осознанно, чтобы архитектурно-строительная мафия могла действовать в Петербурге беспрепятственно.
– Нет, это не так. Это не так элементарно. Ну, скажем, я, главный художник, с чего бы вдруг воспрепятствовал строительству крупного офиса «Газпрома» или банка «Санкт-Петербург»… Вопрос в другом: как это сделать. И где. Я боюсь сейчас «Лахта-центра», потому что это будет хуже, чем «Охта-центр». Он же встает по оси Биржи. Это раз. А второе – там же будет страшная транспортная ситуация.

– Но вы же понимаете, что там, где вы скажете, они не захотят ставить. Не будут в Купчине строить. Или в Усть-Ижоре. Там, где никто не увидит. Надо же, чтобы торчало.
– Можно на том же месте, просто должно быть иначе реализовано. «Небоскреб» может быть положен и горизонтально.

– Как раз этого они и не хотят! Вы же сами сказали про конкурс технологических достижений. А им еще нужна и высотная доминанта. Здание должно быть заметным, должно выделяться на общем фоне, это повышает рыночную стоимость апартаментов, офисов.
– Это вопрос культуры, вкуса, воспитания, совести, наконец.

– Ее нет, она не приносит денег. Фрейд в 1937 году написал статью, которая гениально была названа: «Неудобства культуры». Культура всегда неудобна, потому что вносит ограничения. И вот представьте: вы – главный художник, и все их ухищрения по деланию здания заметным заблокируете. Так вот, для того чтобы потом не мешали, лучше заранее существенно ослабить позиции главных архитектора и художника.
– В какой-то степени это, конечно, так. Они не то чтобы мешают – просто досадное недоразумение…
(В этот момент мне звонит архитектор Сергей Чобан из Берлина)

– Извините, Чобан звонил…
– А вот, кстати, почти закончено строительство так называемой «Невской ратуши» по проекту Герасимова и Чобана. Ничего плохого в самом бы здании не было, если бы на его верх не села стеклянная тарелка. Объекты такого рода соответствуют неким сегодняшним европейским представлениям об архитектуре. Но это не совсем архитектура, это в большей степени все-таки дизайн. Дизайн, который теряет связь с человеком по масштабу. И ты не понимаешь: это большой объект или маленький, по назначению это здание или электрочайник. Если с «Невской ратуши» убрать стеклянную тарелку, там будет нормальный, даже красивый по-своему комплекс. Но стеклянная тарелка ломает представление обо всем фронте застройки набережной, потому что над всем сверху лежит стеклянное блюдце, которое по диагонали взаимодействует с Растрелли, а напротив – с банком «Санкт-Петербург»… А тут еще недалеко и Лавра притаилась. Мы начинаем засеивать город признаками не высокой архитектуры, а высокой технологии и дизайна. И это переводит нашу архитектуру в другое качество, гораздо более низкое, потребительское. Потому что и «электрочайник», и «блюдце» – это предметы потребления. И у них уже диалог! Уже не домов – предметов.

– Следить за тем, чтобы «предметы» не вытеснили дома, – это и есть функция главного художника.
– Это функция главного художника, если он на это имеет право.

– Но даже не имея функции и записи в должностной инструкции, сказать, как просто человек, он же может.
– Это он обязан делать! Как и отличать красивое от некрасивого и в случае необходимости уметь обосновать это.

– Памятники – более мелкая проблема по сравнению с эстетическим обликом городских пространств, но и здесь нет никакой системы. Художественная секция теперь рабочая группа, ее решения ни для кого не обязательны. А сам КГА не имеет программы установки новых памятников и декоративной скульптуры…
– Лучше сказать, город не имеет.

– Это хорошо или плохо?
– Это плохо. Я человек своего времени…

– Вы в каком году родились?
– В 1948-м. В советское время среди всех его неоспоримых недостатков были и неоспоримые достоинства. И была плановость…

– И потом, в Ленинграде был Аникушин, который никому ничего не давал ставить.
– И это было время таких столпов и личностей, которые во время войны и в послевоенное время завоевали право на то, чтобы с ними считались. Это были люди не только с золотыми звездами на лацканах, для них сияли звезды и в небесах, люди, которые умели многое сделать так, как не умели другие. Это было время, когда голос личности слышали даже при советско-партийной системе. Но дело в том, что система была именно Системой. На рубеже 1990-х годов мы с ней легко расправились, но взамен ничего не создали. А обязательно должна быть система, управляемая властными структурами. Создать ее – это было бы очень полезно. Но беда в том, что главный художник не является лицом, которому доверяют и которому делегируют права, которое имеет право запрещать. Права запрещать у главного художника сейчас нет.

– На мой взгляд, было бы хорошо, если бы у города был план по монументально-декоративному искусству и город бы говорил, кому он хочет ставить памятники, а не ждал предложений от инициативных групп, иногда самых дурацких. А если такая-то группа желает памятник Цою, то ставьте его у себя на дачном участке.
– Меня меньше всего волнует – Цою или не Цою, меня волнует, какой он.

– Но персональный состав мемориализуемых важен ведь! Есть же культурная иерархия.
– А меня все же больше волнует, какой памятник. В советское время существовал очень серьезный фильтр. А сейчас фильтр только один, и то он уже не фильтр вовсе. Существовал фильтр в лице Союза художников и Художественного фонда. Был комплексный экспертный художественный совет. Сначала нужно было пройти через него, потом через Градсовет. Так ты пойди пройди еще через этот комплексный экспертный совет! Поэтому памятников было мало и они были профессионально качественными. Сейчас – увы. За редкими исключениями.

– Вы согласны с тем, что в историческом центре города новые памятники ставить некуда.
– Не согласен.

– А где сегодня в центре можно что-то поставить?
– Нужно создать программу, нужно рассмотреть очень критически центр города, если не найдем лакуны какие-то, то тогда можно будет с уверенностью сказать, что нельзя. Сходу не могу сказать. Но нужно понять, где можно поставить памятник полноценный, где бюст, где памятный знак, где мемориальную доску. Все эти места обосновать и, допустим, решить: три памятника, шесть бюстов, два с половиной памятных знака и 17 досок. Всё! Больше историческому городу не вынести. Есть внутриквартальные территории, маленькие пьяцетты на Петроградской стороне. Желательно, чтобы программу сделал КГА и вынес на утверждение правительства Петербурга. Это стало бы законом. И, безусловно, нужно использовать потенциал новых районов.

– Насчет пьяцетт. Вот поставили памятник Мусе Джалилю в сквере у дома 18 по Гаванской улице. Скульптор опять же Нейман и еще Зиякаев, архитектор Челбогашев. Кто-нибудь знает про памятник Мусе Джалилю в Петербурге? При том что он достоин памятника и имеет отношение к городу.
– Я лично не помню.

– А открыт он три с половиной года назад. Какой смысл в памятнике, про который знают только жители микрорайона и татарская община, добившаяся установки? А памятники, представляющие собой стоящие мужские фигуры, не отжили свой век в принципе как вид художественной деятельности?
– Все зависит от того, как сделать. В свое время иконы по контуру – припороху – писались, а получалось и своеобразно, и прекрасно.

– Ну вот памятник Нахимову, памятник Багратиону. Это все одно и то же. Стоит дядя. И все дяди очень друг на друга похожи, особенно издали.
– Я с вами согласен. В смысле качества этих произведений… Они, вернее, не произведения – просто изделия, банальный ответ на задачу. Это уже вопрос таланта.

– У нас есть таланты?
– Есть, конечно, есть.

– Но почему-то ставят в большом количестве банальные, бездарные памятники. Почему?
– Я, например, не могу объяснить, почему Александр Кирович Быстров делает все мозаики Петербургского метрополитена. Я не понимаю.

– Система, очевидно, так устроена. Хорошие связи с руководством. Вот Нейман, например, самозарождается, как плесень. Натурализм, скучно, нет художественного образа, необычного, оригинального. Все предсказуемо, банально.
– Нейман – высокий профессионал, у него есть прекрасные работы, однако нужны варианты, и из вариантов нужно выбирать. Кроме конкурсных могут быть и встречные работы. Нужен поиск. Если мы решили поставить памятник Блоку или Шаляпину, будет самое плохое, если мы с вами на свой вкус его и выберем.

– А на чей вкус его надо выбирать?
– Для этого и есть советы, и в этих советах не обязательно должны быть одни скульпторы. Установка памятника должна быть большим общественным процессом. С другой стороны, мне трудно представить, что очень большое толковище выберет лучшее. Это глубокий общекультурный вопрос. Вот в чем беда. Сегодняшний человек любит похожее, знакомое ему лично – любит репродукционность.

– Потому у нас и ставят в основном муляжи.
– В общем, да.

– То, что муляжи нравятся начальству и народу, это ясно. Вопрос в другом: может быть, на самом деле натурализм отжил?
– Наверное, отжил, если только не довести его до абсурда и не сделать этакий муляж, чтобы он «пробил» нас своей парадоксальностью.

– Вот скульптура Бориса Петрова «Фотограф» на Малой Садовой. Народ его обожает.
– Он выполняет свою функцию.

– А еще «Остап Бендер».
– «Остап Бендер» намного хуже. Я был участником установки некоторых скульптур для туристического общения людей. На самом деле я категорический противник этого. Это тупиковый путь. Это содействие культурному падению. Это кич.

– Таратынов у метро «Горьковская», сидящие за столом бронзовые дяди-архитекторы. Народ обожает, ползает по ним, садится на них, фотографируется…
– Это ужасно. Но народ обожает и памятник Крылову.

– Но сейчас воспроизводить не самые перспективные идеи Клодта, наверное, не стоит?
– Не стоит.

– Кстати, это ведь при вас наставили массу Неллиганов и Каподистрий. Пластически банально, скучно. Их снос реален? Вы ведь были против Каподистрии.
– Был против. Но не надо сносить. Они в городе незаметны. С Каподистрией, как на «загадочной картинке» – найдите охотника. Его не видно. Специально так поставлен. А сколько еще предложений вообще отвергли! Цари могли стоять…

– Да, было безумное предложение Церетели для парка 300-летия. Аллея портретных бюстов, 80 штук, князья, цари, императоры, последний бюст Собчака, потом это трансформировалось в 74 статуи царей и князей и Петра I у «окна в Европу» в виде окна, а также скульптурную композицию «Сила и Справедливость России» в виде двух женских фигур… Вот был бы кич, сколько смеху было бы…
– И тогда перед вами сидел бы академик РАХ, а не просто профессор

Беседу вел Михаил Золотоносов

Источник Город812


Возврат к списку

Наверх