Игорь Шадхан: «Я всегда был человеком от жизни»

Игорь Шадхан: «Я всегда был человеком от жизни» 28.10.2014

А сегодня мы впервые публикуем интервью с Игорем Абрамовичем, которое по стечению обстоятельств несколько месяцев хранилось в блокноте журналиста, близко знавшего режиссёра и сценариста долгие годы
– У тебя были опыты работы в игровом кино, но ты их отверг и продолжаешь заниматься кинодокументалистикой. Почему тебя игровое кино не расположило?
– Этот вопрос я и сам себе задаю, и не могу целиком сегодня на него ответить. Но могу точно сказать: мне всегда было хорошо с людьми, с простыми, обыкновенными людьми. Я никогда не насиловал себя, всегда был человеком от жизни. Я помню свою работу с разными актёрами. С ними было трудно. Они «брали с полки пирожок», считали кино очередной халтурой. Я вижу и великих актёров, как они штампуются. Какой-то невероятный навал игрового кино. Не буду называть фамилии, но иногда хочется сказать: «Как вы могли это себе позволить?» И поэтому в игровом было всегда какое-то насилие над собой. Документалистика со мной этого не делала. Я волновался каждый раз, но я оставался тем Игорем Шадханом, который ближе мне. В нас ведь живут разные люди.
– В документальном кино сейчас много подделок. Технология производства даёт возможность поменять звук, речь. Как ты к этому относишься?
– Я видел такие фильмы, и это, безусловно, ужасно. Простой пример. Мы берём любую хронику, например Великой Отечественной войны. Понятно, что под неё можно положить любой текст, и героями станут те, кто в другом фильме был антигероем. К великому сожалению, это практикуется. Есть в нашей профессии искус документалиста – возможность взглянуть на события с разных точек зрения, разных мотиваций. На самом деле это очень рискованная, очень сложная профессия в смысле порядочности, гуманности. На документалисте лежит огромный груз ответственности. И возможности лгать, извращать, переиначивать у него не меньше, чем у историка. Это надо осознавать, потому что от этого очень многое зависит. Например, зависит карьера режиссёра – сделает ли он, как угодно правящим кругам, или так, как подсказывает ему совесть, человеческое «я». Очень много соблазнов. И важно, чтобы у этого человека были идеалы.
– Вспоминаю, Игорь, твои фильмы и думаю, что по мере точности, искренности, достоверности того, что ты делаешь, напрашивается единица – «один Шадхан». Фамилия очень хорошо ложится на этот образ. Шадхан – степень достоверности сделанного. Чем тебя можно удивить в твоей профессии?
– Как только я перестану удивляться, мне конец. Я и удивляюсь – событиям, которые происходят в жизни, удивляюсь и тому, что вижу на экране. Меня удивляет интересная рифма – так я называю монтажную склейку. У режиссёра Герцеля Франка, который на одном из фестивалей «Послание к Человеку» был председателем жюри, есть фильм «Зона» о детской колонии. И там был совершенно потрясающий кадр: бабочка, которая летала НАД колючей проволокой. Эта бабочка была символом свободы. Если я нахожу что-то подобное сегодня, я радуюсь от души. Мы ведь все что-то видим. Другое дело, как это в нас оседает. Бабочка над колючей проволокой – это урок, как надо открывать образ.
– Недаром Франка называют основоположником поэтического кино в Латвии.
– Поэтического, художественного. Очень много и документальных фильмов вполне можно назвать художественными. Потому что художественность – это сделанное по законам высокого искусства, по ассоциативным законам, когда рождается второй план, когда видишь вроде бы конкретную документальную историю, а за ней есть катарсис, ты можешь заплакать вместе с героями или рассмеяться, твоя душа чем-то наполняется. Искусство – это всё равно чувство, очищение в общем-то. В то же время много игровых фильмов не являются художественными, особенно сегодня.
– Путешествия с кинокамерой – твой образ жизни. Расширяется круг интересов, круг обзора всего, что творится в мире. Как это в твоей жизни складывается?
– В моём воображении постоянно возникает образ человека в плаще с капюшоном, с палкой, идущего по дороге, библейский такой образ, – я иногда им брежу. Мне кажется, я знаешь, как хочу закончить жизнь? Однажды уйти из дома, закрыть дверь, написать всем записку: «Ребята, я пошёл» – и пойти... Правда, есть старый анекдот, как еврей уходит из дома, а в доме осталось много детей, жена, коза. Он так устал от этой жизни! Идёт он, идёт. И чем дольше он бредёт, тем больше его что-то гложет. Прилёг он, заснул, а во сне перевернулся и не заметил этого. И дальше идёт, идёт... И вдруг видит дом. А в доме – и свою любимую жену, и сыночка, и доченьку, и ещё доченьку, и козу... И он думает: Боже, какое счастье! Вот такая притча...
– Это немножко иначе, чем у Льва Николаевича.
– Да, иначе. Хотя Лев Николаевич тоже, мне кажется, оттуда. Просто я рассказал еврейскую историю. А у Толстого получилось всё по-русски. Такое желание идти есть. Я действительно довольно много снимаю за границей. И вот что удивительно: порой в работе дома и за границей нет никакой разницы, никакой. Мне захотелось сделать фильм о немце, который воевал на русском фронте. Это было, кажется, в 1994 году. И мне удалось это сделать при содействии Путина, который работал тогда в комитете по внешнеэкономическим связям мэрии. Он с кем-то созвонился в Гамбурге, там мне нашли совершенно потрясающего немца.
Этот фильм называется «По гамбургскому счёту». Он шёл на российском телевидении, шёл и в Германии. Немец потерял ногу на русском фронте. Но в 1994 году он и его жена занимались тем, что высылали сюда посылки жёнам погибших. И я снял картину про жизнь, про то, как не хочется вспоминать войну. В картине есть эпизод, как он с женой танцует под старое танго на своём протезе. Я не говорю по-немецки. Но когда находишь точную человеческую интонацию, возникает ощущение, что мы словно говорим на одном языке.
– На Студии документальных фильмов до сих пор хранятся коробки с плёнкой, на которых написано: «Хранить вечно». А ты можешь надолго сохранить сделанное тобой?
– Да, конечно. Если фильмы перевести в цифру, они сохранятся. Не знаю, вечно, не вечно, но очень долго. И то, что мы в мастерской сделали за все эти годы, мы стараемся сохранить.
– А есть ли что-то такое, чего бы тебе не хотелось «хранить вечно»?
– Как ни странно, нет. Всё моё – моё. Не боюсь я этого. Ну, снял не того. Я же не святой. Я не приспосабливался, мне трудно было удержаться на работе. Я никогда не «вписывался». Начальство меня всегда подозревало – «наш я или не наш». С кем вы, дескать, Игорь Абрамович? А я ведь никогда не был не только коммунистом, но даже и комсомольцем.
– Неужели?
– Не был. Когда меня спросили, почему я не вступаю в комсомол, я ответил: «Я плохо отношусь к секретарю комсомольской организации». И от меня отстали. Но мне давали делать серьёзные работы – и «Контрольную для взрослых», и «Дело государственной важности», очень угодную обкому передачу.
– То есть было понимание идеологической благонадёжности мастера?
– Было понимание, что я способный. Гад, наверное, не разделяет всех наших взглядов, но способный. Получается у него интересно.
– Ты всегда мастерски выстраиваешь интервью. Какие вопросы оказываются продуктивней – заготовленные или импровизированные?
– Пожалуй, те, которые возникают в ходе съёмок. Как-то делал я фильм к юбилею Валентина Михайловича Ковальчука. Есть такой историк, который много десятилетий посвятил исследованию Дороги жизни, блокады. В этом фильме участвовали Даниил Гранин и правнучка Ковальчука – девочка лет пяти. Я её спрашиваю: «Как ты думаешь, твой прадедушка верит в сказки?» Она смотрит на меня умными, достаточно прагматичными глазами и говорит: «А кто его знает, верит или не верит. Я же не врач, чтобы отвечать на этот вопрос». Когда с тем же вопросом я обратился к Гранину, возникла пауза. И лицо из серьёзного, задумчивого вдруг преобразилось в улыбке, не просто ртом, а улыбка легла на всё его лицо. Он выпрямляется и говорит: «Вы знаете, я думаю – да». Я молчу, потому что научился молчать в своих интервью. И писатель добавил: «Знаете, хорошим людям свойственно надолго сохранять детство».
от автора
Жизнь мэтра отечественной кинодокументалистики оборвалась на 75-м году. Более трёх десятилетий мы близко и доверительно общались с Игорем. Он во многом олицетворял для меня лучшие черты летописца нашего времени, истинного петербуржца и человека, одержимого большой любовью. Этот режиссёр был настоящим рыцарем документального кинематографа, глубоко сопереживал героям своих картин, был душевно щедр с друзьями. Его работы всегда привлекали не только остротой и важностью темы, но и особой интонацией, узнаваемой «шадхановской» манерой подачи человеческой истории…
Более 200 фильмов, снятых Игорем Шадханом, сложилось в масштабную картину мира на стыке двух столетий, в глубоко пережитое свидетельство очевидца, оставившего свой образ нашего времени и его действующих лиц.
Поклон его светлой памяти!
Олег Сердобольский, обозреватель ТАСС, специально для «НВ».
 

Источник Невское время


Возврат к списку

Наверх