Меж рабством и свободой. Серия "Былой Петербург"

Меж рабством и свободой. Серия "Былой Петербург"

Меж рабством и свободой. Серия "Былой Петербург"

Гордин Я. А. Меж рабством и свободой. – СПб., 2005. – 275 с.


От Автора

Четырнадцатого апреля 1737 года, за двести лет до небывало страшной годины, залившей Россию кровью, надолго сломавшей ее волю к свободе и согнувшей ее душу, завершилась драма, во многом предопределившая эту беду и бросившая мрачный свет назад и вперед — на столетия.

В тот день в Шлиссельбурге возле крепостной церкви был тихо погребен узник этой крепости князь Дмитрий Михайлович Голицын. Если отбросить черты второстепенные, то можно сказать, что старый человек, которого четверо слуг уложили в неоттаявшую землю старой шведской крепости, отобранной Петром Великим, был самым опасным оппонентом первого императора после его смерти, ибо едва не взорвал бездушный лабиринт петровской системы. Можно сказать и то, что с князя Дмитрия Михайловича началась в нашем общественном бытии идея правильной конституционной монархии, идея, воплощение которой должно было, помимо всего прочего, восстановить самонадеянно разорванные Петром естественные связи государства со страной и дать развитию российской государственности принципиально иное направление.

Князь Дмитрий Михайлович, которого оставили олигархом, руководимым сословной и фамильной корыстью, был на самом деле трагическим предтечей великого реформатора-неудачника Сперанского, не говоря уже о конституционалистах-аристократах екатерининского и александровского царствований и умеренных декабристах. Именно эта линия сулила России наиболее безбурное развитие.

Князь Дмитрий Михайлович — главный, но не единственный герой этой книги. Однако судьба его — концентрат, квинтэссенция драмы ответственного индивидуального сознания, столкнувшегося с сознанием массовым, не приемлющим самой идеи личной ответственности за общую судьбу, — слишком частая коллизия нашей истории…


Из книги:

...Но и положение в армии было далеко от идиллического. Солдаты дезертировали тысячами. Снабжать корпуса, оперировавшие теперь за пределами собственной страны, было нелегко. Казенное жалованье солдатам и офицерам выплачивалось нерегулярно. Пока полки находились в Европе, положение отчасти спасали реквизиции. Но что будет, когда измученная армия вернется на родину? Не меньшей проблемой было и размещение тех полков, что находились в России, но в ситуации войны постоянно меняли места дислокации.

Территориальный принцип содержания войск, опробованный в 1711 году после Полтавы и Прутского похода, оказался негодным. Во-первых, полки постоянно перемещались с места на место — еще шла война, а во-вторых, не было разработанных способов снабжения их продовольствием.

Поскольку сокращать армию даже после победы Петр не считал возможным, единственным выходом оставалось увеличение и упорядочение налогов.

Первые наметки новой системы появились уже осенью 1715 года, когда царь приказал Роману Брюсу, младшему брату знаменитого фельдмаршала Якова Брюса, «осведомитца, с коликого числа мужиков у шведов был солдат и драгун, и по чему было положено на двор, или на гак, или поголовщину, и каким образом оных и их офицеров держали на квартирах». Для Петра, и, как мы увидим, не только для него, шведские установления были высшим образцом…

Идея нового налогового принципа — податной реформы — зрела в голове Петра, под давлением обстоятельств, в 1716–1717 годы, те самые годы, когда и разворачивалось «дело Алексея». И обстоятельства эти были более серьезными, чем просто необходимость разместить и удовольствовать армию во избежание ее разложения. Речь шла, по сути дела, о следующем этапе военизации государства, о переходе военно-бюрократической системы управления к военному способу управления страной. Как и церковная реформа, новые планы Петра были реакцией на усугубляющийся внутриполитический кризис, который отнюдь не снимали внешнеполитические успехи.

Сложной реакцией на эти планы и стало «дело Алексея».

За 10 апреля 1717 года в реестре дел, рассмотренных царем, записано: «О разделении войск по крестьянам сухопутных и рекрут морских, кроме гвардии и провианта».

Основные принципы реформы были разработаны к концу 1718 года.

Главная идея заключалась в том, чтобы армейские полки, распределенные по всей России, стали на содержание жителей соответствующих местностей. То есть чтобы армия финансировалась не централизованно, а на местах. В местности, которая была отведена тому или иному полку, армейское начальство становилось хозяином положения.

Но для того чтобы осуществить этот план, необходимо было определить реальное число налогоплательщиков, то есть произвести перепись населения, высчитать, сколько податных душ необходимо для содержания одного солдата (это число менялось в зависимости от рода войск), равно как и наладить механизм взимания подати и передачи ее армии. Задача реформы диктовала смену принципа налогообложения: вместо «двора» — семьи — налоговой единицей теперь становилась «душа» — мужчина любого возраста, даже новорожденный[10].

Перепись населения производилась долго, тяжко. Люди понимали смысл происходящего или догадывались о нем. На Россию налагалась густая фискальная сеть, сквозь ячейки которой невозможно было проскользнуть. Дело было не только и не столько в увеличении налога, но и в резком изменении социального статуса множества жителей страны. Реформа была направлена на то, чтобы ввергнуть в крепостное состояние максимум населения. Охватить всю страну безжалостным учетом и каждого пригвоздить к месту. Реформа меняла не только статус, но и самовосприятие человека. Вчера еще свободный, он сегодня оказывался рабом. Естественно, что масса людей пыталась ускользнуть от переписи. «Утайщиками» бывали и помещики, пытающиеся таким образом сбавить будущий налог, и сами завтрашние тяглецы, стремящиеся избежать перехода в крепостное состояние. Перепись, производившаяся главным образом силами гвардии и армии, превращалась в военную операцию. Страна конвульсивно сопротивлялась переходу на новый уровень несвободы. Государство соответственно реагировало на сопротивление.

Ревизоры первоначально имели право прибегать к пытке только с разрешения царя. Генерал Чернышев, один из деятелей переписи, пожаловался Петру, что это правило связывает ревизорам руки. Петр отменил ограничения. Отныне офицер-ревизор мог истязать подозреваемых, ни на кого не оглядываясь.

Наказания за «утайку» были многообразны. У помещиков конфисковывали деревни, старост били кнутом и вырывали ноздри. Кары простирались от ссылки на галеры «в вечную работу» до смертной казни.

Податная реформа и новый принцип содержания армии радикально изменили ситуацию в стране. Поступления в казну увеличились в три раза. Размещение полков среди населения, наделение офицеров фискальной и полицейской властью резко укрепили абсолютную власть государства, снизив до минимума возможность сопротивления снизу.

Страна превратилась в сырьевую базу военной машины.

Одним из последствий податной реформы стало тотальное закрепощение. Указом от 1 июня 1722 года Петр прямо и ясно повелел, чтобы в государстве не было более так называемых «вольных государевых гулящих людей». Все свободные люди, жившие работами по найму, — этот мощный резерв для развития свободной экономики — должны были стать либо крепостными рабами, либо солдатами. Это меняло и экономическую перспективу, и социально-психологическую атмосферу в стране...


<…> 10 февраля Анна Иоанновна в сопровождении князя Василия Лукича Долгорукого остановилась в предместье Москвы – Всесвятском.

В этот момент деятельность партии самодержавия должна была достигнуть апогея. Необходимо было не допустить, чтобы Анна, подавленная верховниками или благодарная им, узаконила «ограничительную запись».

Первое значимое соприкосновение новой императрицы с ее подданными произошло через день – 12 февраля. И тут же стало ясно, что ждет князя Дмитрия Михайловича и его сторонников. <…>

Приветствовать государыню явились Преображенский полк и кавалергарды. И Анна Иоанновна, к изумлению князя Василия Лукича, объявила себя полковником преображенцев и капитаном кавалергардов. То есть демонстративно нарушила подписанные ею кондиции, запрещавшие императрице начальствовать над войсками. <…>

11 февраля в Москве хоронили императора Петра II. Это было запоздалое и теперь не очень важное событие. Гораздо важнее было то, что произошло 14 февраля в том же Всесвятском. В этот день министры Верховного тайного совета <…> формально представлялись Анне и приветствовали ее. Речь, как и подобало произносил князь Дмитрий Михайлович, содержание речи убеждает нас в том, что это была наивная и горькая попытка напомнить Анне о том, кто она, кто они и при каких обстоятельствах она превратилась из угнетаемой грубым курляндским дворянством вдовствующей герцогини во всероссийскую императрицу. <…>

Это поняли все и, надо полагать, с напряжением ждали, что ответит Анна. И действительно, в коротком ответе Анны оказались неожиданные смысловые узлы. <…> «Дмитрий Михайлович и вы, прочие господа из генералитета и шляхетства! Да будет вам известно, что я смотрю на избрание меня вами Вашей Императрицей как на выражение преданности, которую вы имеете ко мне лично и к памяти моего покойного родителя». Это был совершенно неожиданный поворот, подсказанный, скорее всего, посланцами Остермана или содержащийся в письме, которое Остерман через Левенвольде переслал Анне в Митаву: Анна восходила на трон не как племянница Петра Великого, но как дочь старшего брата Петра – царя Ивана. И акция верховников представала отнюдь не как благодеяние по отношению к бедной вдове, не числившейся в списке возможных наследников, но как закономерный акт восстановления справедливости. Трон по праву принимала представительница старшей ветви царского дома. <…> Мысль о том, что Петр являлся на самом деле узурпатором по отношению к ее отцу, делала Анну более законной государыней, чем был он сам, не говоря уже о Екатерине, Елизавете и даже Петре II.

<…> Но это было еще не все. «Я постараюсь поступать так, что все будут мною довольны; согласно вашему желанию я подписала в Митаве кондиции, о которых упомянул ты, Дмитрий Михайлович, - и вы можете быть убеждены, что я их свято буду хранить до конца моей жизни в надежде, в которой я и ныне пребываю, что и вы никогда не преступите границ вашего долга и верности в отношении меня и отечества, коего благо должно составлять единственную цель наших забот и трудов».

Вся ситуация 14 февраля выглядела в глазах присутствующих весьма двусмысленной. Впервые открыто говорилось – вопреки прежним утверждениям верховников, - что они сами предложили Анне кондиции, «ограничительную запись», а вовсе не она от щедрости душевной прислала их вместе с соизволением на царствование, подписала «согласно вашему желанию». То есть была без тени смущения признана ложь, на коей держалось начало всего дела. <…> Но поскольку и ей, и всем окружающим было известно, что верховники обманули ее, представив кондиции требование «общенародия», то она заведомо оказывалась свободной от моральных обязательств перед Верховным советом.

Теперь все зависело от реальной силы – штыков и сабель…



Наверх